Плохим девочкам везёт в любви

После слез приходит освобождение – Кимико чувствует себя пустой и легкой, как перышко, бесцельно лежа на кровати и глядя в потолок, усеянный мелкой паутинкой трещин; вспоминает, о чем мечтала, когда ей было пятнадцать. Кажется, была надежда на тепло и уютный дом – и, конечно, в сладкие пятнадцать она никогда не думала, что время примотает ее к гоночной машине и протащит на всей скорости по асфальту, сдирая наивные мечты, как кожу. Кажется, это было слишком, очень, невероятно давно. Возможно, в другой жизни – в той, где ее соулмейт еще не взял ее за руку, где друг ее не предал, где мать была жива. Кимико обводит глазами каждую линию на потолке, удивляясь тому, что еще дышит – и, вроде бы, ей даже хочется дышать; вчера она думала, что это – ее предел, а сегодня тетрадь в коричневом переплете дала ей под дых и протащила за волосы поближе к бездне. Легкий смешок срывается с ее губ – как же она раньше не поняла, что мама, всегда манипулировавшая своей смертью и так ее боящаяся, никогда бы не осмелилась уйти из жизни – очевидно, в ее продуманном плане что-то пошло не так, и этим что-то оказался… Рейджи. Кимико смеется уже истерически громко – если бы она поняла сразу, чем грозит «влюбленность» старого друга… – С вами все хорошо? – доносится из-за двери обеспокоенный голос медсестры, приехавшей часом ранее. – Я могу зайти? Не дождавшись ее ответа, Минору входит – она немногим старше Кимико, хорошенькая и улыбчивая – полная противоположность ей, хохочущей на кровати с безумным видом. – Что случилось? – растерянно спрашивает Минору. – Все хорошо, – хрипло отвечает Кимико. – Не волнуйся. Я просто… Она прикрывает глаза, словно пытается найти внутри себя подходящий ответ; справившись с эмоциями, уже спокойнее отвечает: – Просто вспомнила кое-что неприятное. – Идемте на кухню, я сделаю вам чай, – Минору неловко теребит в руках край фартука – судя по ароматным запахам, она что-то готовит на кухне. В ее обязанности это, конечно, не входит, но она сама изъявила желание – в доме находится еще двое мужчин, а холодильник предательски пуст. Кимико кивает, внезапно чувствуя, что зверски голодна. Все дни в больнице есть не хотелось абсолютно – еду приходилось проглатывать через силу, давясь, под пристальным наблюдением врачей – она ела и не ощущала вкуса, необходимость, чтобы выжить; а сейчас… Кимико поглубже вдыхает слабый аромат выпечки, сползая с кровати. – Вкусно пахнет, Минору. – Спасибо, – улыбка на ее лице расцветает еще ярче. – Я люблю возиться с тестом – это успокаивает. Вы не голодны? – Если честно, то очень, – признается Кимико, идя вместе с Минору в сторону кухни. – Кажется, я сейчас готова съесть все, что попадется мне на глаза. Она усаживается за стол, глядя на хлопочущую возле плиты Минору – в голову невольно лезут воспоминания о том, что когда-то на ее месте со сковородками возилась Эйко; взгляд падает на чисто вымытый пол – Кимико несколько раз моргает, потому что на долю секунды ей мерещатся осколки и красные пятна – сок и кровь вперемешку, и внутри становится липко-липко от отвращения. – Все точно хорошо? – заботливо осведомляется Минору, ставя перед ней чашку с чаем. – Вы бледная. Поешьте, а после я вас осмотрю. – Все в порядке, – Кимико улыбается – на этот раз искренне, потому что Минору из тех людей, которых так и хочется назвать «солнечными». – Правда. Минору занимает место напротив и осторожно говорит: – Если вы хотите… Можете поделиться со мной. Я умею слушать людей. Добавляет чуть тише: – И слышать тоже. – Тебя Риндо попросил, да? – усмехается Кимико, размешивая сахар в чае – ложка монотонно стукается о стенки. Не нужно быть очень умной, чтобы догадаться. Минору пристыженно опускает голову, будто бы виновата в чем-то. – Да, но я не расскажу ему, если вы попросите. Верится с трудом – Кимико лучше других знает, как умеет уговаривать ее соулмейт; но… Минору и вправду «солнечная», а Кимико слишком устала держать все в себе. Она сама не замечает, как начинает с малого – сначала о том, как Риндо нашел ее, а после заканчивает уже фразой: – Сегодня я обвинила его в том, что он меня не спас. Смешно, что вчера она сама хотела, чтобы он от нее отказался – а сейчас при мысли об этом кусок застревает в горле, и внутренности сжимает невидимая рука. Вот до чего ее доводит страх – невозможно держать это в себе, и Кимико буквально выворачивает душу наизнанку перед человеком, которого знает несколько часов. И смотрит на нее с надеждой. – Нет ошибок, которые нельзя исправить, – мягко произносит Минору – у нее даже голос приятный, словно льющийся в чашку жидкий, сверкающий на солнце золотом, мед. – Господин Хайтани очень о вас заботится. Вы его соулмейт, и вы многое перенесли – он это понимает. Кимико кивает в ответ, соглашаясь с собеседницей – но лишь для виду; потому что предел точно есть: после какой трещины вазу уже не соберешь? Это последняя или нет? – Ешьте, – Минору пододвигает к ней тарелку с выпечкой. – Набирайтесь сил. И не думайте о том, что было раньше. Главное, что вы живы и вы… Она замолкает. Кимико поднимает на нее вопросительный взгляд, удивленная этой долгой паузой. – И он все еще рядом, – печально заканчивает Минору, глядя в сторону – и за этим тусклым взглядом скрывается нечто большее, чем переживания за судьбу других. – Пока вы живы, все можно исправить. – Я не уверена. Я даже не знаю, хочу ли этого, – признается Кимико. – А чего вы хотите? Вопрос ударяет ее прямиком в лоб – такой простой и одновременно невыносимо сложный. Чего я хочу? – мысленно повторяет Кимико. И внезапно понимает: никогда не спрашивала у себя такого. Никогда – всегда только неизменное: что нужно сделать? Чтобы соответствовать – быть любимой, нужной, хорошей? Дочерью, другом, хозяйкой – и так далее по списку; чтобы быть кем-то, чтобы не замерзнуть без чужого тепла, когда твой внутренний источник света безнадежно погас. А может, и вовсе никогда не горел. – Если не можете ответить, подумайте, – советует Минору. – Подумайте, чего вы хотите не вообще, а конкретно сейчас. Вот, например, сегодня вечером или завтра утром? Может, вы хотите прогуляться? Почитать книгу? Или сходить в театр? Что подарит вам счастье – пусть и ненадолго? Спросите себя – и сделайте это. И Кимико задумывается, бесцельно скользя взглядом по кухне. – Разрешите себе быть счастливой, – говорит Минору. Будто это так просто – разрешать; фраза вызывает и гнев, и бессилие – потому что она чертовски правильная и бесполезная. Почему астматики задыхаются? Почему нельзя смотреть на себя в зеркало, не испытывая отвращения? Ведь красивая же – бесспорно; по всем меркам человеческих канонов и законов красоты – ничего лишнего, отталкивающего – в чьем-то взгляде прослеживается яркая зависть – но зеркало уродует черты, превращая их в нечто уродливое. Модели запихивают пальцы в рот, невротики пачками едят успокоительное, недолюбленные дети принимают удары за истину, и астматики неизбежно задыхаются от нехватки воздуха, а надо бы – от любви. – Так чего вы хотите? Сейчас. Чтобы меня держали за руку, когда я теряю равновесие, – думает Кимико, но вслух произносит: – Спать. Я хочу немного поспать. – Так идите, – Минору улыбается. – Почему бы и нет? Действительно, – у Кимико даже фальшиво улыбнуться в ответ не получается. – Постойте, – она окликает ее уже у выхода. – У вас… Кажется, вы потеряли сережку. В левом ухе. Кимико удивленно хмурится – она не носит сережек; рука машинально тянется к правой мочке – и пальцы нащупывают теплый металл. И откуда она?.. Торопливо проходит к зеркалу в прихожей, отбрасывая назад волосы, внимательно рассматривает украшение. Точь-в-точь как у Риндо, – понимает Кимико, но не помнит, когда она стала ее обладательницей. В больнице на свое отражение не смотрела – было абсолютно все равно, как она выглядит. – Может, поискать в доме? – предлагает Минору, неуверенно топчась чуть позади. – Или в кровати. Кимико нерешительно ощупывает застежку: первая мысль – снять серьгу – через мгновение кажется абсурдной. – Нет, – наконец отвечает она. – Нет, не нужно. Она должна быть одна. У нее – и вторая у Риндо; одно целое, разделенное надвое, как и связь между ними. Не знает точно, но догадывается: так правильно, и за этим украшением скрывается какая-то история. – Хорошо, – растерянно кивает Минору. – Как пожелаете. Наверное, думает, что я сумасшедшая, – мысленно отмечает Кимико, закрывая за собой дверь в комнату – оставляет небольшую щель для спокойствия Минору, которая с тревогой смотрит ей вслед. Но ей не о чем тревожиться – Кимико убирает тетрадь в ящик стола и задвигает его с легким хлопком – запирая остатки расколовшегося стеклянного купола, внутри которого долгое время было так хорошо, но – под конец невыносимо душно; не по размеру – стенки треснули, осыпаясь осколками. Она сворачивается в клубочек на кровати, поджимая коленки к груди, и впервые за долгое время не проводит бесчисленные минуты в попытке заснуть – отключается сразу, едва прикрывает глаза, преисполненная решимости позже открыть их – и взглянуть на мир прямо и твердо. И даже во сне ей видится Риндо – снится что-то нежное в туманном мареве; ускользающие руки и его хриплый смех – протоптанная тропинка, заросшая сорняками, по которой она бежит в надежде догнать – кого?.. Тропинка заканчивается на краю обрыва, тонущего в бледно-серой вате тумана, клочьями покрывающего крутые берега. Кимико просыпается с нервно бьющимся в груди сердцем. Прислушивается к шорохам – в доме царит тишина, все, похоже, уже спят – и только откуда-то из прихожей доносится тихий скрежет. Шестым чувством – и благодаря тому, что в грудной клетке подозрительно теплеет, Кимико угадывает, что это Хайтани. Она лежит без движения с плотно зажмуренными веками, слушая каждый звук: легкие шаги в сторону кухни, щелчок выключателя, скрип старой дверцы кухонного шкафа. А затем наступает тишина. Минуту, вторую она не двигается, застыв в напряжении – каждая мышца подрагивает, неумолимо намекая: встань и иди; внутри пышным цветом расцветает трепещущее и нежное. Пол под ее босыми ногами неприятно холодный – толкнув дверь, Кимико выходит на кухню и замирает, увидев, в какой позе стоит Риндо – голова низко опущена, ладони покоятся на столешнице, рядом с тарелкой, полной выпечки, любезно оставленной Минору. Риндо выглядит как человек, который чертовски устал сражаться и воевать – и дело не во времени; сколько бы не длилась эта изнуряющая битва, он бы не сдался – если бы Кимико за его спиной вдруг не наставила на него пистолет. – Ты останешься здесь? – она нарушает молчание первой, хотя он услышал ее шаги. – Да, – сухо отвечает Риндо. – Я переночую тут. Куда она – туда и ты, – наставительно шепчет связь. Угрожающе добавляет: – Или ты знаешь, что будет. – Ляжешь в гостиной? – Возможно. Я разберусь, иди спать, Кимико, – устало говорит Риндо, опираясь ладонями о столешницу. Цепенеет, глядя куда-то вдаль – и ничего не видит перед собой. День был чертовски долгим и выматывающим – хочется, чтобы он просто наконец закончился, но… Риндо понимает, что в этом блядском доме и ночь будет не лучше – такая же бесконечная, бессмысленная, издевающаяся над его нервной системой – потому что забыть, чей это дом, не выходит. Его тошнит от одного вида этих стен – находиться здесь невыносимо. Еще одна маленькая жертва, принесенная ради их отношений – вот только бог, покровительствующий им, ненасытен. Так Риндо думает, пока Кимико не подходит к нему сзади – он стоит к ней спиной, не поворачиваясь, чтобы не видеть лица; только чувствует, как тонкие руки обхватывают его, а через секунду Кимико прижимается к нему всем телом, утыкаясь носом куда-то в правую лопатку и переплетая пальцы между собой на его груди. Обнимает его – первая – от Риндо веет жаром, несмотря на потухший огонь в глазах; греться об него можно бесконечно. Кимико чувствует, как напрягаются мышцы под ее руками, как Риндо замирает, борясь сам с собой – и терпеливо ждет. Секунду, вторую, третью. Если он оттолкнет ее после всего сказанного – что же, она заслужила. Но ей ни чуточки не страшно – потому что Риндо такого никогда не сделает; эта уверенность в ней подкрепляется сладкими воспоминаниями, оставляющими привкус нежности. Чужие ладони накрывают ее пальцы, поглаживая побелевшие костяшки, затем он мягко расцепляет ее руки и поворачивается к Кимико лицом. – Золотце, я скучал по тебе. Сильнее, чем мог себе представить, – вертится в голове. – Физически и морально – на клеточном уровне. – Я тоже, – вырывается у нее в ответ. – Тоже скучала. По объятиям, скрывающим ее от всего мира, по этому взгляду, словно она – нечто большее, чем ей думается, по своему имени, произносимому хриплым шепотом – и по этим прикосновениям, одновременно и грубым, и ласковым, так, словно она – бесценное сокровище, а он – нищий без нее.