Плохим девочкам везёт в любви

Осколки Кимико сметает в мусорное ведро и решает ничего не говорить Риндо – вовсе не из уважения к его брату, просто… Будет выглядеть так, будто она приняла решение остаться с ним только благодаря Рану, – с досадой прикусывает губу. Что определенно не является правдой – в глубине души Кимико понимает, что сдалась еще вчера – сколько бы не сопротивлялась, какая-то часть нее всегда знала, что так и будет – Риндо не отступит, а ей не хватит силы и желания окончательно порвать связь между ними – какую угодно, но не эту. Она оглядывает гостиную – так, будто видит ее впервые; и чувствует себя неуместно в ней – словно кто-то переместил ее лет на десять назад. Дом – коробка с воспоминаниями – в котором она дала себе слово ничего не менять, но… Воспоминаний так много – и плохих, и хороших; Минору, наливающая ей кофе, как умудренная жизнью старуха говорит: – Только мы выбираем, что помнить – добро или зло. И Кимико на пробу тянет кусочек обоев, испачканных черным – тонкая бумажная полоска с легкостью отходит от стены – и с каждым новым куском дышать становится легче, словно кто-то снимает с ее туго перебинтованного сердца слой бинта. Риндо, вернувшийся поздно вечером, с изумлением оглядывает гостиную: половины мебели нет, обои оторваны, повсюду коробки и ленты, вещи разбросаны по разным углам. На секунду он чувствует, как страх хлопает его по плечу холодной рукой – картина слишком напоминает то, что Хайтани видят после дружеских визитов «Канто» к врагам домой, но из дальней комнаты слышится заливистый смех Кимико. Внутри мгновенно теплеет – будто кто-то зажигает маленькую лампочку, уголки губ дергаются в намеке на слабую улыбку. Всему виной – она. – Риндо, – Кимико появляется из коридора с увесистой коробкой в руках, где что-то гремит и перекатывается. – Я не слышала, как ты зашел. – Что тут происходит? – для порядка спрашивает он, хотя и так ясно – то ли генеральная уборка, то ли мини-ремонт. – Дай сюда. Хайтани забирает коробку у нее из рук, недовольно морщась – тяжелая. – Тебе нельзя носить тяжести, – отчитывает он ее. – Не будь ребенком, соблюдай рекомендации доктора. – Она легкая, – возражает Кимико, сдувая прядь волос со лба и закатывая рукава рубашки, подозрительно напоминающей его собственную. – Я решила подарить этому дому новую жизнь. Риндо сначала одобрительно щурится – хотя, по-честному, он бы просто сжег тут все – ничто не очищает лучше пламени; а потом словосочетание «подарить новую жизнь» напоминает ему о диагнозе врачей. И Кимико еще не знает об этом. По-хорошему, он должен ей сказать. Должен был – вчера, позавчера, сегодня. Скажи ей, – говорит ему Ран, прикуривая сигарету и вглядываясь в узкую красную полоску заката на горизонте. Скажи, – надсадно шепчет внутренний голос. – Сейчас. – Все нормально? – Кимико кладет обе ладони на его плечи и вглядывается в лицо – смело и открыто, позволяя себя рассматривать, и Риндо ощущает, как язык во рту делается неподъемным и неповоротливым. Он просто не может этого сказать. Потому что – вдруг – это все испортит? Нет, правда точно все испортит, – думает Риндо, и эта мысль обжигает его сильнее удара кнутом. – Все отлично, золотце, – он целует ее, чтобы заглушить беспорядочный поток размышлений в голове. Помогает на ура – несколько секунд, и он уже не думает ни о чем, кроме нее. И Кимико, впрочем, тоже – когда он углубляет поцелуй, делая его более чувственным и ненасытным; Риндо берет контроль в свои руки, не давая ей даже двинуться, крепко сжимая в объятиях – никуда ей не деться от него. Он не позволит. Ладонями обхватывая ее лицо, Риндо отстраняется на мгновение, чтобы проверить, как она – в темных глазах напротив – его отражение, и никакого страха или отторжения, одно лишь… Восхищение. Кимико сама тянется к нему, обжигаясь, но эти ожоги мучительно-приятны, как бег по раскаленному летнему песку – еще немного, и нырнет в ласковую воду – подушечки пальцев невесомо касаются его щеки, поглаживая, тело податливое – она льнет к нему, как бедняк за дополнительной порцией, и все никак не может насытиться. Они оба чересчур голодны – и связь уже причиняет боль, требуя стать единым. – Кимико, я, – Минору появляется из коридора так некстати, что Кимико разочарованно выдыхает. – Ой, прошу прощения… Я хотела сказать, что ухожу. – До завтра, Минору, – смутившись, отвечает Кимико. Риндо просто кивает, провожая сиделку взглядом до самой двери – хищно-прищуренным, не двигаясь и даже не дыша. Едва дверь за Минору закрывается, он поворачивается обратно – потемневшая радужка, острая улыбка – словно не их только что застали в гостиной за поцелуями; а у Кимико – все тот же взгляд. Просящий. Это заводит его еще сильнее – хотя Риндо и так уже на пределе своих возможностей; он фанат грубого, почти животного секса – с укусами, шлепками и оттягиванием волос; но этот раз – их первый, и он должен быть правильный. Риндо начинает с малого, проверяя, насколько она готова довериться ему – проводит ладонями по плечам, спускаясь ниже, до локтей, мягко скользит по коже, глядя ей в глаза. Как красиво и как гармонично смотрятся его пальцы на ее хрупких предплечьях – не сдержавшись, он склоняется и поочередно целует каждую ее ладонь – жест, выдающий его желание угодить ей. Кимико смотрит на его склоненную голову, пока сухие теплые губы обжигают линии любви и жизни, и сердце сводит от нежности – и это все из-за него, только него одного: эта щемящая тоска, огонь по венам, сладкий трепет внизу живота и туман в глазах. В момент, когда их взгляды встречаются, она понимает – безвозвратно и точно – что ждала этого очень долго, и всегда – даже когда отрицала – хотела этого. Хотела быть его. Он укладывает ее прямо на стол – вчера привезли из магазина, благородное красное дерево – и дергает края воротника блузки в разные стороны: тонкая ткань трещит, заглушая на миг стук его бешено бьющегося сердца, пальцы Кимико обхватывают его предплечья – она приподнимается, прижимаясь к его губам, и тут же отстраняется обратно – дразнит. В темных глазах поблескивают лукавые искорки – но у Риндо уже черти развели костры и горячая лава заполнила тело. Дразнящие ласковые поцелуи от шеи до бедер разжигают в ней горящие угли – и заставляют шумно выдыхать в нетерпении; все тело – от кончиков пальцев до волос на макушке – оголенные нервы, остро содрогающиеся от каждого нового прикосновения. Риндо вырисовывает на ней узоры языком и пальцами – одевает обнаженную Кимико в любовь, которую испытывает к ней – всепоглощающую и жадную – Кимико утопает в этой любви, ощущая ее в каждом прикосновении. И она… Такая сладкая на вкус. До безумия – Риндо не замечает, как пальцы впиваются в ее бедра, потому что все, что он хочет видеть и слышать – как она стонет от его языка, громче и громче, не в силах сдержать крики от растущего внутри удовольствия; хочет чувствовать, как ее руки путаются в его волосах, когда она разводит ноги шире и надавливает ему на затылок, чтобы получить больше – умоляюще выдыхая его имя. Риндо определенно сходит с ума – или пьянеет от ее запаха, вкуса и голоса; пока она прикусывает губы, беспомощно хватая ртом воздух, которого не хватает из-за коротких отрывистых стонов – их обоих связывает что-то гораздо крепче физической похоти. В грудных клетках оба сердца начинают биться в унисон – как одно целое. Связь крепнет с каждым вдохом и выдохом, становясь такой прочной, что выдержит даже взрыв звезды. И Риндо не выдерживает – все внутри требует сделать ее своей полностью; наплевать на то, каким должен быть их первый раз – в ушах только жадное рычание псов, дорвавшихся до вкусной плоти. Золотая. Бесценная. Только его, – одна мысль об этом дарит ему извращенное удовольствие, которое выражается в грубых укусах. Остатки одежды он срывает с нее за секунду, бессовестно портя все застежки, и подминает ее под себя, наваливаясь сверху – чтобы было жарко, тесно и невозможно близко. Ловит жалобный стон губами – голова идет кругом; Кимико хочется так, что скулы сводит – хочется неимоверно сильно: поглотить, прогнуть, вытрахать из нее всю душу и засунуть обратно – только уже со своими отпечатками. Риндо не скупится на поцелуи-метки – шея, руки, обнаженная грудь – все покрывается яркими следами, указывающими на принадлежность. Не сдерживается, входя в нее – резким толчком сразу наполовину, держа ладонью ее за шею – чтобы не двинулась, никуда не ушла, не исчезла. В глазах темнеет, сердцебиение зашкаливает – ему настолько хорошо, что становится одновременно и дурно; связь крепнет, разрастаясь внутри тела ветками с колючими шипами – впивается в органы до саднящей боли, которая постепенно угасает, стоит ему начать двигаться – в быстром, животном темпе, каждый толчок – сильнее предыдущего, каждый стон – громче, каждый выдох – прерывистее, потому что воздуха уже не хватает. Она задыхается – пальцы обвивают ее шею, цепко – но бережно, задыхается вовсе не от чужой хватки, а от взгляда Риндо – то, как он смотрит на нее, толкаясь вперед бедрами, беззвучно присваивая себе – особый вид удовольствия, расползающегося под кожей. И Кимико позволяет себе раствориться в нем полностью. Он не отпускает ее – мертвой хваткой фиксируя на месте; смотрит в глаза, удерживая ее взгляд –туманно-умоляющий, в то время как его – словно у с ума сошедшего зверя; и наслаждение накатывает острой волной от ее вида – распластанной, будто распятой на столе, покрытой его метками, с искусанными губами и хриплыми стонами – Риндо вбивается резко, заставляя вскрикивать и цепляться руками за его запястье, пока по телу не проходит сладкая судорога, заканчиваясь внизу живота – он кончает, чувствуя, как пульсирует член внутри нее. И все успокаивается – связь благоговением растекается по телу, наполняя его умиротворением. Риндо замирает, пораженный этим новым, неизведанным ранее ощущением – смотрит в ее глаза и видит в них то же самое недоумение вперемешку с радостью. Я люблю тебя, – едва не срывается с языка, но он вовремя прикусывает его. Кимико устало обхватывает руками его шею, когда он поднимает ее со стола, утыкается носом в ямку между ключицами, шумно вздыхая – все мышцы словно превратились в жидкость, она даже плохо соображает, куда он ее несет. Как оказалось позже – в душ, а еще позже – в кровать. – Не уходи, – она ловит его ладонь, устало щурясь. – Не ухожу, – отзывается Риндо, покорно ложась рядом, хотя у него еще одна встреча через час. Очередное собрание. Блять, да чтоб его. Его тело еще влажное после душа – Кимико задумчиво ведет пальцем по узору татуировки, собирая капли и укладывает голову ему на плечо, щекоча мокрыми волосами руку. Говорить не хочется – она ловит себя на мысли о том, что чувствует себя счастливой – в доме с разобранной мебелью, в самом гадком отрезке ее жизни, да хоть на другом краю вселенной – потому что Риндо обнимает ее, целуя в макушку – и она сладко жмурится от того, как содрогается сердце внутри от каждого его прикосновения. Связь, затихшая внутри – но ощущаемая так отчетливо, немного пугает: теперь уже – безвозвратно связаны; вместе с этим Кимико ощущает себя не только немного напуганной, но и цельной. Собранной. То, что она упорно давила таблетками, срезала под корень, жгла, травила, ломала – вдруг собралось заново. Она тихонько вздыхает, прикрывая веки. – Ты уедешь сейчас? – У меня еще парочка дел, – хрипловатым шепотом отвечает Риндо. – Я постараюсь вернуться пораньше, золотце. – Это связано с Кагеру? – Это связано с «Канто», – неохотно делится он. – По всем фронтам возникают мелкие неурядицы, которые требуют решения – но в первую очередь нужно выяснить, каким образом Кагеру их устраивает… Его тихий голос убаюкивает – устроившись поудобнее, Кимико медленно погружается в сон, слушая туманные объяснения – Риндо говорит, но не рассказывает, впрочем, ей и этого достаточно. Когда она просыпается – постель холодная, лишь смятая простынь слева от нее и ломота во всем теле напоминает о случившемся. Зевнув, сползает с кровати, шлепая босыми ногами в сторону кухни – оттуда льется теплый желтый свет – Минору, сидящая за столом, радостно поднимает голову от вышивки в руках. – Проснулись? Господин Хайтани велел вас не будить. – Он давно уехал? – Кимико ищет глазами сахарницу, чтобы сделать кофе, и кутается поплотнее в плед, который накинула на плечи. – Часа четыре назад. Примерно так, – Минору жестом указывает ей на стул. – Садитесь, я сама приготовлю. Как вы себя чувствуете? Хорошо, на удивление, – Кимико прислушивается к себе. Ни вечной усталости, ни постоянных тревожных мыслей, ни слабости – будто бы она уснула вчера с простудой, а сегодня градусник показал нормальные тридцать шесть и шесть. – Прошу прощения, что лезу не в свое дело, – Минору деликатно откашливается, – заранее извиняюсь за вопрос, но он не из праздного любопытства… – Да спрашивай, – перебивает ее Кимико. – Вы закрепили связь? У меня это что, на лбу написано? – теряется Кимико. Неуверенно отвечает: – Ну, да… – Простите, – Минору краснеет от смущения. – Просто закрепление связи – это очень важный процесс, который, можно сказать, волшебным образом влияет на самочувствие и общее состояние. Учитывая ваш недавний стресс и проблемы со здоровьем, я решила уточнить… – Все в порядке, Минору, – Кимико расслабляется. – Ты меня не смутила. Спрашивай, что хочешь. – Вам нужно будет заново сдать анализы в клинике, – она ставит чашку с кофе на стол. – Еще раз. Через четыре дня у вас все равно плановое обследование, но я бы рекомендовала провести его чуть раньше, учитывая события. – Хорошо, – Кимико пожимает плечами, делая крохотный глоток, чтобы не обжечься. И вдруг понимает, что особо не интересовалась своим здоровьем. – Минору, а что вообще говорят врачи? Девушка застывает, переставая мешать ложкой сахар в своем чае. Кимико это не нравится. Она хмурится, вспоминая беседу с врачом – какие-то объяснения, большая часть которых прошла мимо нее: информация об ушибах, синяках и прочем… Что он еще говорил? – Об этом лучше побеседовать с доктором, – уклончиво отвечает Минору. – Кажется, господин Хайтани тоже в курсе. Кимико хмыкает: она даже не знает, какие таблетки и от чего их пьет, но Риндо-то, конечно, в курсе. Когда он возвращается – под утро; Кимико дожидается его на кухне, сонно зевая – она не спала всю ночь, а Хайтани оставаться не планирует – наскоро целует ее в лоб, выпивает чашку кофе и сообщает, что ему опять нужно уехать. Не то, что она хотела бы слышать – и поэтому она забывает про свой вопрос. – Риндо, – Кимико ловит его за рукав, – у тебя проблемы? – Я уже говорил тебе про «Канто»… – Не у «Канто», у тебя, – она гневно вскидывает голову, глядя на него снизу вверх. Взгляд Риндо смягчается – он кладет ладонь на ее пальцы и разжимает их, сгребая в свой кулак, и на лице Кимико против воли появляется улыбка. – Тебе не о чем волноваться, – обещает он. – Сегодня мы вернемся в квартиру. – Нет. – Что – нет? – лоб Риндо прорезает морщинка. – Я еще не закончила здесь, – Кимико обводит рукой пространство, намекая на предстоящий ремонт. – Раз тебя нет целыми днями, я займусь домом. Ебучий дом, – кисло думает Риндо, которого эти стены порядком заебали. Да и дорога отсюда до офиса неблизкая. Но вслух говорит другое: – Хорошо. Главное – ее безопасность, а все остальное – побоку, – решает он, испытывая невыносимое желание снова поцеловать ее – и не отказывает себе в этом. За все то время, что они были порознь – хоть и на расстоянии вытянутой руки, чувств накопилось столько, что они целуются как подростки при каждом удобном случае – когда Риндо приезжает, отрываясь от дел на пару часов, бессовестно скидывая часть обязанностей на Рана, Кимико тут же откладывает в сторону то, чем занимается – родительский дом уже мало похож на старый, но кое-что – самое ценное – в нем все же сохраняется. И эти три дня, – размышляет Кимико, с энтузиазмом командуя, куда поставить новый комод, – одни из самых счастливых, даже несмотря на то, что мы редко видимся. Ведь даже когда Риндо нет поблизости, он всегда рядом. Она перестает тревожиться по поводу Кагеру и его войны с «Канто» – отрезанная от внешнего мира, забывает почти обо всем, что кроется за стенами – на протяжении этих дней она только и делает, что с энтузиазмом срывает потертые обои со стен, как шелуху, выбрасывает старый хлам – а тот, что трогает мягко сердце, упаковывает в коробки и отправляет на чердак; с упоением пролистывает каталоги мебельных магазинов. Она не думает о том, что будет завтра, сколько стоит это вишневое кресло и будет ли удобно в нем сидеть – Кимико просто берет и делает, не встречая никакого осуждения с чужой стороны. Днем они разговаривают с Минору – о разном; но чаще всего – о любви. Все разговоры ведут к этому. В Минору, словно сошедшей со звезд, любви к миру столько, что Кимико даже немножко завидует. Она видит прекрасное в каждом предмете – и мгновении; серебристо-розовый рассвет, грязные листья в саду, уродливый пригоревший сбоку пирог с начинкой из малины – и открывает Кимико глаза, словно срывает старые шторы с окон. – Луна уже вышла, – Минору выглядывает в окно. Кимико невольно повторяет ее движение – в темном небе и впрямь виднеется Луна; полнолуние – большой диск, отливающий рыже-красным. Она хмурится, вспоминая, что такую луну называют кровавой – грязный мутно-оранжевый диск напоминает горящие поленья в древних кострах. – Господин Хайтани сегодня задержится? – Минору давит зевок, прикрывая рот ладонью. Между ними на столе исходят паром две чашки с зеленым чаем, а на настенных часах стрелки неумолимо подбираются к двенадцати. Почти полночь. Кимико ловит себя на том, что замечает какие-то глупые детали – катастрофически неприятные, заставляющие думать о плохом. – У них какое-то собрание в клубе, – она хватается за ручку кружки, чувствуя волнение. Риндо сказал – ничего серьезного. Обычная встреча с «Канто», обсуждение проблем и мелких вопросов. Ничего такого. Он так уже говорил, – вспоминает Кимико. И отгоняет эти мысли прочь – она твердо решила больше не возвращаться к прошлому. Но прошлое, как верный пес, идет за ней по пятам. Она слышит его мягкие, осторожные шаги, ощущает чужое дыхание на затылке – вот-вот оно настигнет ее и укусит за пятки. – А не сообщил, во сколько освободится? – спрашивает Минору. – Нет, – Кимико подносит ко рту чашку, покрепче сжимая ее, и вздрагивает всем телом, слыша громкий стук в дверь – так, что половина напитка выливается, ошпаривая пальцы. – Черт! В прихожей слышится возня – двое людей, присутствующих в доме денно и нощно на всякий случай, переговариваются, затем – скрежет ключа, хлопок открывшейся двери. Кимико встает, напряженная, как струна. Едва видит их – мужчина в темном строгом костюме и еще один – очень высокий и худой, сердце испуганно ёкает и проваливается куда-то вниз – кажется, к самому центру планеты. – Не волнуйтесь, – вежливо и басовито говорит один из них. – Мы прибыли по распоряжению господина Хайтани. Кимико выдыхает, слыша позади точно такой же выдох Минору. – Вам обеим, – мужчина пристально рассматривает то Кимико, то ее сиделку, все еще сидящую за столом, – нужно проехать с нами. – Куда и зачем? – отрывисто спрашивает Кимико. – Сначала я позвоню Риндо. Ну, не такая же она дура – чтобы вот так просто взять и поехать куда-то по желанию незнакомца. – Все в порядке, – в кухню врывается один из тех, кого оставил Риндо. – Я их знаю, это наши люди. – Лучше поторопиться, госпожа Тагути. Вы, конечно, можете позвонить, я не против. Меня зовут Хидео. – А я – Юруи, – говорит второй, высокий. Он выглядит бледным и растерянным – Кимико вдруг замечает, что у него мелко дрожат руки. Что могло напугать людей из «Канто»? Появление самого дьявола? – Риндо ранен, – тихо произносит Юруи. Ему почему-то хочется верить, а вот в то, что он сообщает… Не очень. – Ранение не особо серьезное, жить будет, он уже в больнице. Но вам, как соулмейту, лучше туда приехать – ему сейчас как никогда требуется поддержка, да и здесь оставаться нежелательно. – Что случилось? – Кимико хватает куртку, висящую на спинке стула – оставила там, когда вернулась с прогулки в саду. – Было собрание. В клубе. Приехали почти все, и, – Юруи говорит с трудом, и с каждым словом его голос становится все тише, пока не превращается в едва слышимый шепот. – Там были предатели. Клуб взорвали – почти все здание обрушилось. Некоторым повезло, и они отделались пустяковыми царапинами, но некоторые… Погибли. – Едем, – Кимико кивает, жестом веля Минору собираться. – В какой больнице Риндо? В той, что лежала я? – Нет, было выбрано другое место, – начинает отвечать Хидео, но на половине фразы Кимико перестает его слушать. Юруи сказал – некоторые погибли. Юруи сказал – Риндо как никогда требуется поддержка. – А Ран? – перебивает она Хидео. – Где Ран? Он в больнице? Или занимается теми, кто устроил нападение? Ран ведь должен был быть рядом с Риндо, конечно же. Задвигать его за спину. Защищать его грудью. Лицо Юруи становится белым, как мел – его руки уже не просто дрожат, а трясутся так, что не смогут удержать и телефон. Запинающимся голосом он говорит то, что заставляет Кимико в неверии отступить назад, прижимая ладонь к груди. – А Ран… Он… Что – Ран? – надо бы спросить, но внутри все неожиданно мертвеет. – Он погиб, – отвечает вместо не в силах сказать этого Юруи Хидео. Его больше нет.