Плохим девочкам везёт в любви

В одном из мест, где предположительно должен быть Кагеру, снова оказывается пусто. Ран чертыхается сквозь зубы, оглядывая пустое подвальное помещение со сваленными в углу коробками – ничего. Планировалось застать ублюдка врасплох – будучи уверенным, что почти все «Канто» погребено под завалами клуба Хайтани, Кагеру наверняка бы расслабился. Может, даже вылез бы из своей норы, где прятался, чтобы отпраздновать победу. Но – очередная неудача выражается в бешеном блеске глаз Санзу – Кагеру как сквозь землю проваливается. – Тут никого, – замогильным голосом говорит Майки. – Будем искать дальше, – заискивающе отзывается Харучиё. Дальше. Это означает: еще десять-пятнадцать мест, больше двенадцати гребаных часов в дурной компании. Едва Ран открывает рот, чтобы выругаться вслух, как куча картонных коробок в углу шевелится. Секундное замешательство – и Санзу не глядя стреляет в дальний правый угол. Выстрел отдается в висках тупой пульсирующей болью – следом добавляет мелких игл в затылок сдавленный полустон-полукрик. Санзу стреляет еще раз. И еще. – Хватит. Тихий голос Манджиро приводит Харучиё в чувство, как хорошо надрессированную овчарку клич хозяина. – Посмотри, кто там, – отдает Майки приказ. Отшвырнув измятые коробки в сторону, Санзу склоняется над так и не успевшим выпрямиться в полный рост мужчиной. С минуту рассматривает его, потом качает головой: – Не он. Гримаса разочарования искажает бледное лицо Сано. – Идем, – он разворачивается к выходу, шаркая обувью по грязному бетонному полу. Манджиро Сано – неопределяемое. Сколько Ран не старается – не может дать ему точного определения. Не может понять, что им движет, из чего он состоит, чего боится и что любит – Майки просто есть, собранный из полезных вещей, несочетаемых вместе – и потому абсолютно бесполезный; он существует – и с этим просто нужно считаться. И Ран считается, поэтому идет следом за Сано, не дожидаясь, пока их догонит Санзу. На выходе их ждет машина, небрежно брошенная по диагонали – дверцы распахнуты, но, несмотря на это, внутри – терпкий запах крови и чего-то острого. Они посещают еще одно место прежде, чем наконец находят Кагеру и его шестерок – Ран не знает, можно ли назвать везением то, что его нашли именно они, а не Какуче или кто-то другой – но Санзу определенно считает это удачей. Майки отпускает своего пса с поводка, оставаясь в тени – почти сливается со стеной в углу в своем темном растянутом свитере. А у Рана в руке – тяжелая прохлада оружия, одно из самых ярких и болезненных воспоминаний о прошлом в голове и перед глазами – все теплые оттенки рыжего. В перестрелках нет ничего красивого. Только хаос – свист и громкие хлопки, фоном – чьи-то крики, но чаще всего люди умирают беззвучно. Просто падают навзничь, если стреляешь метко. Ран хорошо стреляет. Не промахивается. С первым выстрелом в груди лопается что-то острое – разлетается, вонзаясь во внутренности; по венам струится кипяток. Вопреки чьим-то рассказам – никакого опустошения; оно придет после – но он еще не знает об этом. С каждым выстрелом внутри становится горячее. С каждым новым телом – безжизненным – Ран чувствует себя сильнее. Пустые темные глаза из угла сверлят его спину, скользя по плечам до поясницы – будто читая карту; Сано поджимает губы, заставляя себя отвернуться. В отдалении слышится безумный хохот Санзу. – Я его нашел! Он притаскивает Кагеру за шкирку, ставит на колени – пистолет упирается ему в затылок; взгляд Майки упирается – и это ощущается куда сильнее дула – ему в лоб. Аристократически бледное лицо Кагеру искажено бессильной злобой – он агонизирует. Почти достиг цели – почти – у самого финиша его оттолкнули в сторону, с унизительным «знай свое место». Вон оно, тут – на коленях перед Майки. – Какова была твоя цель? – шелестит Сано. Голос – тусклый, сам Майки – сплошное черно-белое пятно, шахматная доска с утерянными фигурками. – Не опускай голову, – Санзу хватает пятерней спутанные волосы, дергает назад, вынуждая посмотреть на своего главу. – Отвечай, когда тебя спрашивают. – Я хотел владеть Токио, – хрипит Кагеру. В его глазах загорается фанатичный блеск. – Просто… Нажива? – уточняет Майки. – Разве есть в мире что-то более ценное, чем власть? Врут те, кто говорит, что деньги не имеют смысла. У них их просто нет, – выплевывает собеседник. – А мы думали, ты мстишь за своего брата, – смеется Санзу. – Сакамото Изуми. Твоя родная кровь. – Тебе ли рассуждать о родстве, псина? – скалится Кагеру. – Мой брат был идиотом, который только и мог получать затрещины от судьбы и Изаны Курокавы. Ран вздрагивает, когда слышит это имя, оставленное в прошлом – будто написанное на доске, стертое безжалостной ладонью, но – пальцы все еще испачканы в меле. – Изана? – задумчиво повторяет Майки. Отблеск чего-то светлого мелькает на его лице и бесследно исчезает. – Изана давно умер. – Твой брат, – Кагеру надсадно смеется – до этого Санзу хорошенько ударил его, – давно… Считается мертвым. С наслаждением выделяет это слово – сдавленным смехом и кривой улыбкой; невозможно не заметить намек. И Санзу реагирует – Ран мысленно чертыхается, предчувствуя неладное. – О чем ты говоришь? – О том, что твой брат был жив, – Кагеру обращается к Майки. – До сегодняшнего вечера. И от этого «был» лицо Майки неуловимо меняется – как тусклый луч солнца проникает через пыльные витражи сельской церкви, подсвечивая отрешенно-печальные лики святых, придавая их лицам безмятежность, так и Майки внезапно становится светло-хрупким, словно внутри него загорается крохотный огонек. И тут же гаснет. В помещении температура, кажется, падает на несколько градусов – от Сано резко веет холодом старых могильных плит. – Что значит – был? – бормочет Санзу. – Что все это значит? Говори, блять! – То и значит, – он расплывается в торжествующей улыбке. Своей последней улыбке. – Я убил его. «Я убил его» – эхом отражается от стен и застывает в бездонных зрачках Майки. – В то же время, когда и клуб… Должен был взорваться, мои люди позаботились об Изане, – Кагеру говорит, обращаясь к Сано. – И он мертв. И пока в висках Рана бьется только одна мысль – как это перенесет Какуче? – Кагеру неловко падает вперед после выстрела в затылок, утыкаясь лицом в пол. – Столько усилий, нервов и времени, потраченных впустую – и такой бесславный конец, – выдает громкое Санзу. – Майки? Куда ты? Манджиро, не оборачиваясь, идет к лестнице – и начинает преодолевать пролет за пролетом. Не сговариваясь, Ран и Санзу следуют за ним. На крыше Майки подходит к самой кромке – пару минут смотрит вперед, пока они оба стоят чуть позади: Санзу – с тревогой и замешательством в глазах, Ран – устало нахмурившись. Пистолет в его руке весит тонну, и он запихивает его в карман пиджака. – У меня была мечта когда-то, – внезапно говорит Сано. Очень тихо – приходится напрягать слух изо всех сил; Хайтани думает, что Майки скорее обращается к себе, а не к ним. – Да, и она исполнилась, – кивает Харучиё. – Весь Токио, да что там Токио… Замолкает, когда плечи Манджиро дергаются. – Я потерял все, следуя за ней. Я не могу найти… Голос ломается – Сано смотрит на собственные ладони, будто в них должно быть что-то важное, но они – пусты. – Себя?.. – Майки, – с дрожью произносит Санзу. – О чем ты? Майки поворачивается на звук его голоса: его лицо озаряет детская застенчивая улыбка. А потом он делает шаг вперед.

***

На месте чьей-то смерти всегда расцветает пышным цветом скорбь – но там, где одни видят лишь конец, другие видят начало. Или выгоду. Когда Ран подъезжает к дому, куда увезли Харуми, на горизонте брезжит слабыми розовыми полосами рассвет. Он неспешно поднимается по ступенькам крыльца – ладонью касается белых перил; дом, который он купил месяц назад – для них, но так и не успел презентовать. Впрочем, какая теперь разница? Если не упустить свой шанс, сыграть правильно – он купит еще с десяток таких. В стеклянной двери, ведущей в гостиную, он видит свое отражение – и пару секунд непонимающе смотрит. Не узнает себя. Лицо, ранее бывшее каменной маской, сейчас – расслабленное, самодовольное; на губах – легкая полуулыбка. Ран улыбается, как Мона Лиза – будто знает один великий секрет. Харуми спит на диване, свернувшись калачиком – только рыжая макушка виднеется из-под вороха подушек и пледа. От нее, как прежде, пахнет миндалем-цианидом, единственный яд, который он принял добровольно – отравил свою кровь, и ему не нужно противоядие. – Ран? – она сонно щурится, когда он проводит рукой по рыжим волосам. – Когда ты приехал? – Только что, тыковка. – Все в порядке? – она садится, внимательно смотрит на него. – Ты объяснишь, в чем дело? – Все в порядке, – повторяет он за ней. – Уже беспокоиться не о чем. – Я, конечно, рада, но… Харуми не договаривает – взгляд падает на его одежду, испачканную мелкими брызгами крови, и сердце пропускает один удар. – Ран, – тихо зовет она его, глядя в знакомые глаза, отсвечивающие фиалковыми искрами. И находит там что-то новое – то, что не видела раньше. Что-то жуткое. Кладбище срезанных орхидей. – Скажи, что это не то, о чем я думаю. Она сглатывает комок, торопливо добавляя: – Скажи, что ты никого не убил. Но он молчит. – Скажи, Ран! – выкрикивает она, вскакивая с дивана, сжимая кулаки. Слезы отчаяния расчерчивают щеки блестящими в свете утренних лучей полосками. – Скажи… Голос падает до шепота. – Если убил – то что? – неожиданно холодно спрашивает он. – Разве это что-то изменит между нами? – Это изменит все. Ран смеется – снисходительно, как в старые добрые, когда они только встретились. Но тогда она еще не была привязана к нему так крепко, а он не был отравлен ей. – Это ничего не изменит, Харуми. Мне предоставлен шанс, и я не собираюсь его упускать. Говорит как его отец – точь-в-точь. Говорит правильные для себя вещи, не колеблясь. Харуми качает головой, кривя губы в горькой усмешке. – Я предупреждала тебя, Ран. Есть вещи, с которыми я не могу смириться. И не буду. И если ты… Если ты выбрал этот путь, тебе придется идти одному. Без меня. – Ты не сможешь уйти. – Ты не сможешь остановить меня. Только если убьешь – но ведь и этого ты сделать тоже не сможешь. Она говорит правду – и он это знает. Харуми – его слабое место, которое он защитит любой ценой, но как защищаться, если нападать будет она? И, пока он мысленно перебирает возможные варианты, Харуми уходит – на крыльцо, вглядывается в рассвет. Рассвет всегда знаменует начало: дня или жизни.