Плохим девочкам везёт в любви

Она не выдерживает давящей тишины между ними – и его взгляда, почти как колюще-режущее между лопаток, аккурат в середину. Боится даже сделать вздох – вдруг боль станет острее. Не выдерживает – и сбегает на крыльцо; где утренние лучи солнца пока еще робко облизывают ее лицо, подсвечивая свои еле заметные теплые поцелуи-веснушки на щеках. Ран приходит через десять минут. Она знает, что он придет – и знает, что он специально выдерживает паузу; ей почти видится, как он идет на кухню, наливает себе что-то в стакан – кофе или что-то крепче; намеренно игнорируя ее показательный побег. Ран называет это «дать ей время, чтобы успокоиться». Харуми ненавидит, когда он так делает. Будто воспитывает. Дверь дома хлопает, выпуская его наружу – воздух наполняется ароматом кофе. Значит, кофе, – машинально отмечает она. Ей на плечи опускается плед – становится и теплее, и тяжелее. Лучше бы это были его объятия, – думает Харуми, и тут же – Ран обнимает ее. – Долго ты будешь тут стоять? – спрашивает он. Ты знаешь, что любить тебя – больно? – хочет сказать она, но молчит – Ран знает. С момента их встречи – хочется рассмеяться, подумав, проклятье ли это было или благословение – она пожертвовала многим. Жизнью, которую рисовала в воображении перед сном, чистой совестью, чистыми руками, в конце концов. Ран не пожертвовал ничем. А сейчас просил о еще большем. – Перестань соревноваться со мной, – как-то сказал он ей. – Боишься проиграть? – шутливо поддела его тогда Харуми. Кажется, это был пятничный вечер, и они собирались в ресторан. Она поймала его взгляд, в мгновение ока ставший серьезным, в зеркале – надевала сережки, еще один подарок, – и внутренне содрогнулась от его ответа: – Не хочу видеть тебя побежденной. Но она и была – такой, с одной лишь разницей – покорилась добровольно. Она промолчала – свела все к шутке, что-то пробормотав о том, что готова бороться, чтобы потом сдаться ему в плен. Но когда они выходили, тихо спросила: – А если я одержу победу? – Это будет Пиррова победа, тыковка, – улыбнулся Ран. Улыбка вышла фальшивой и предостерегающей. Ее Харуми тоже ненавидела – она разделяла их, отбрасывая в разные стороны – по противоположным углам ринга, уничтожая все, что было сделано, вытерплено, подарено «до». Эта улыбка – сотни закрытых замков, плотно сомкнутые створки раковины, боевая броня – возводила между ними стены. Харуми устала рушить их первой. Устала уступать, подстраиваться, соглашаться – сама того не замечая, она возвела любовь к Рану на алтарь; помня, что самые прекрасные вещи всегда совершались во имя любви. Но и самые ужасные – тоже. – Что будет дальше? – спрашивает она. – Дальше все будет хорошо. Я обо всем подумал, – убаюкивающе говорит Ран. Тебе не нужно беспокоиться и переживать – я уже все решил, или все решу, не задавай лишних вопросов, просто иди рядом, – вот что он подразумевает. – Обо всем, кроме того, что будет с нами. – А что будет с нами? – хватка на ее плечах становится крепче. Скажи, если осмелишься, – мысленно подначивает Харуми Ран. Но она не осмелится. Не скажет. Хотя, наверное, хочется. Харуми стискивает зубы, заставляя себя оставаться недвижимой – оставаться спокойной в его объятиях; пока внутри медленно нарастает истерика, ища выход наружу – бить посуду и швырять в лицо обвинения бесполезно, но заманчиво. Так заманчиво, что от напряжения у нее белеют пальцы, стискивая перила. Она выворачивается из цепких объятий – плед остается в руках у Рана, плечи вместо них окутывает прохладный утренний воздух, – и идет в дом. Ран идет за ней. На кухне – стерильно чистой, необжитой, пустой – она замирает возле стола, окидывая взглядом шкафчики – в одном находится бутылка вина. Ран молча наблюдает, как она открывает ее, наливает вино в бокал, не предлагая ему, залпом осушает. И наконец не выдерживает: – Это показательное выступление? Харуми напоминает ему подростка, который из принципа срывает шапку в мороз, чтобы насолить родителям. И Ран, по правде, тоже устал. У него засохшая кровь на одежде, больше тонны ответственности на плечах, куча воспоминаний, разъедающих сильнее кислоты – лица мертвых родителей перед глазами и отголоски тепла в старой съемной квартире, когда он засыпал на диване, а Риндо и Харуми спорили об искусстве. Тогда он думал, что это сложно – прижимая ее к себе, прокручивая сценарии войны Террано и Сано – думал, что это предел; думал-думал-думал о том, как обернуть ситуацию в свою пользу. Ран больше не хочет думать о таком. Тот вечер – оранжевый свет лампы, плеск воды, приглушенный смех, тяжелая от лекарств голова, температура, прохладные ладони Харуми, слабый румянец на ее щеках – остался запаянным где-то в сердце; где-то рядом с тем, как маленький Риндо готовил ужасное на вкус печенье, а мама трепала его по волосам. Где-то так далеко, что Рану требуется масса усилий, чтобы извлечь его наружу – и ощутить тепло в груди; потому что Харуми, стоящая с бокалом в руке, бледная, тонкая, дерганая, с неясным блеском в глазах – то ли вино, то ли слезы – не та, кто смешно хмурила брови и требовала выпить таблетки. Не та, кто завороженно смотрела на него, пока Ран накручивал на палец длинную рыжую прядь, склоняясь ниже для поцелуя. Другая. Но Ран не стал любить ее меньше. Ему кажется, что это вообще невозможно – он даже не думает о Харуми «люблю», ему просто она необходима. Без нее все не то – это кажется немыслимым, если ее не будет. – Ты обещал мне, – с упорством ребенка цепляется за брошенные когда-то слова. – Что не станешь таким, как твой отец. Ты говорил… Она срывается на истерический смех. – Говорил, – всплескивает руками, – о том, что вся жестокость – всего лишь мера воздействия, что это – благие намерения, прикрытые насилием, что это – средство выживания, в конце концов! Сейчас тебе не нужно выживать, Ран. У тебя все есть. Но этого недостаточно, – проносится у него в голове. Харуми подходит к нему – застывшему, смотрящему на нее чужим взглядом, берет за руки. Шепчет, склоняясь к лицу: – У тебя есть я. Мы еще так молоды, Ран – давай уедем? Оставим Токио. Перед нами открыт весь мир – мы можем стать, кем захотим. – Но я уже тот, кто я есть. Я не хочу быть кем-то другим, – отвечает Ран. Это означает – нет. Так скажи, кто ты. Признай, – едва не просит она. Едва – потому что ответов много: любящий старший брат, ее истинный, и… Убийца. – Тебе всегда будет мало, да? – с горечью спрашивает Харуми. – Ты никогда не остановишься. Ты был королем Роппонги – а сейчас хочешь быть королем Токио. Что потом, Ран? Весь мир? Тебе обязательно нужно править? Если так, то я отказываюсь быть твоей королевой. Ран смотрит на нее так, как умеет только он – хлестко, взглядом почти бьет наотмашь; почти как тогда – на старой квартире после ее предательства. И те же жестокие слова рвутся наружу: Ран признает только один вид любви – если ты со мной, то ты всегда за меня, при любых обстоятельствах. Королева, способная его бросить… Не его королева. И Харуми это знает. Знает – и, тем не менее – смотрит на него с осуждением. – Зачем тебе все это? – под ее ногами лед расходится трещинами, но она продолжает стоять, слушая треск. – Ты хочешь уйти? – Я не хочу оставаться. Не хочу видеть, как ты превращаешься в убийцу. Превращаешься в монстра. – Тебе ли говорить такое? – Ран намеренно смягчает голос, который и так уже бряцает звонкими нотами. Теми самыми – тошнотворно высокими, от которых кровь сворачивается в жилах; теми самыми, которые он использует для врагов. Но я ведь ему не враг, – обессиленно думает Харуми. Сколько бы она не билась, оставляя окровавленные отпечатки на стенах – Ран не может вывернуть ей душу. Иногда у нее мелькает страшная мысль: а есть ли она вообще? Может, от нее ничего не осталось? Может, когда Ран оттаскивал Риндо от трупа матери, закрывая ему глаза рукой; может, когда нанес свой первый смертельный удар – последний для Кьёгоку; может, когда… Может, душа Рана сгорела дотла. Может, там, внутри, всего лишь пепелище. Эти мысли – пугающие – опровергаются тем, как Ран смотрит на нее по утрам, сонную. Когда Харуми еще толком не проснулась – или делает вид, что спит, а сама из-под ресниц внимательно его изучает – и лицо у Рана светится необъяснимой нежностью, когда он проводит пальцами по ее щеке, а затем целует в ее плечо. И в тот же миг в груди слабо вибрирует нить Вселенной, связавшей их; трепещет пульс. – Да, я тоже убийца, – она вскидывает подбородок. Ей не стыдно. – Но я убила за тебя, Ран, – в ее голосе тоже нет упрека. – Если потребуется, я сделаю это снова. Но ради чего вчера убивал ты? – Так было нужно, – помолчав, отвечает он. – Я не невинных людей убивал. Майки, смотрящий ему в спину, догадывался. Майки видел в нем то же, что и в зеркале. Способность и желание. Толпа подчиняется сильному. Толпе нужен предводитель. Это убило Манджиро Сано, потому что он совершил большую ошибку – отпустил тех, кто держал его на плаву. Эмму, Доракена, всех своих бывших товарищей – не просто отпустил, оттолкнул – с такой силой, чтобы больше не возвращались. Майки просто хотел уберечь их. Майки просчитался и теперь лежит мертвым. Ран такой ошибки не совершит. Ран уже одной ногой над пропастью – только вот его крепко держат с обеих сторон. Риндо его руку никогда не отпустит. – Так ты хочешь уйти? – повторяет он. Ладони Харуми прохладные и хрупкие, как весенний лед. У Рана пальцы горячие. Он обвивает ими ее запястья, щедро делясь теплом – до локтей и по плечам, волной до самого сердца; и она вымученно вздыхает. Уйти от Рана для нее сродни самоубийству. – А ты бы меня отпустил? – задает Харуми встречный вопрос. – Не отпустил бы, – обыденно говорит он. – Не хочу, – отвечает она. И склоняет голову. Ран мягко дергает ее на себя – ближе; отмечает, как тело предательски расслабляется, едва Харуми прижимается к нему – и губами к виску. – Майки мертв, и все его люди теперь бесконтрольны. Остатки вражеской группировки все еще где-то есть. Он проговаривает это шепотом, вкладывая ей в голову: все, что он делает, он делает ради них. Ради безопасности. Кирпичик за кирпичиком – и утрамбовать все посильнее легкими поглаживаниями. Пока у Рана есть голос, есть руки и эта связь внутри – Харуми никуда от него не денется. – Враги, которых сдерживал авторитет Сано, активизируются в скором времени, – тихо произносит Ран куда-то ей в область шеи. – И это и наши с Риндо враги тоже. Мне нужно… Он прикрывает глаза, прокручивая в голове сценарии возможного развития события. Несколько идей отметает сразу; откладывает на ближнюю полочку парочку способов переманить бывших соратников на свою сторону… Мысли крутятся с невиданной скоростью; в такие моменты, ему кажется, мозг закипает – Харуми кладет руку ему плечо и целует в висок. – Мне нужно, чтобы ты была рядом. – Я буду, – обещает Харуми.