Плохим девочкам везёт в любви

Перед входом в клинику Кимико застывает, словно облитая цементом – до этого каждый шаг давался ей с трудом, будто к ногам привязали тяжелые гири, и цемент застывал прямо на ней, сковывая движения. А возле двери и вовсе – замирает окончательно, глядя на тускло-белые створки и пытается унять дрожь. Не выходит. Жадно втягивает ртом воздух и все никак не может надышаться. – В чем дело? – Минору, идущая впереди, оборачивается. Остальные тоже останавливаются: Юруи скорее машинально, а Хидео – вопросительно; подняв бровь, смотрит на нее недоуменно. Кимико может поспорить, что в голове у него сейчас вертятся-крутятся мысли о том, какая она проблемная. – Госпожа Тагути, нам следует скорее пройти внутрь, – вежливо, с нотками нетерпения говорит он. – Я… Кимико растерянно находит взглядом доброе, подсвеченное изнутри лицо Минору – с ласковой улыбкой и океаном безмятежности в глазах; и думает, как признаться в том, что ей страшно. Страшно увидеть Риндо. Ведь если Ран мертв… Ран мертв, – поправляет она себя, потому что в это не хочется верить. Но приходится. Еще долго придется – говорить о мертвом как о живом, спохватываться и исправляться. Ран мертв, и Риндо, должно быть, тоже. Кимико понятия не имеет, что ему сказать, как себя вести и стоит ли вообще говорить хотя бы что-то – потому что ни одно слово в мире не заставит утихнуть такую боль. Вообще ничто не заставит. – Кимико, – Минору делает шаг к ней и берет ее ладони в свои теплые руки, – что такое? – Я не смогу. Я должна его поддержать, но я даже не знаю… Я ничего не знаю, – признается она шепотом. – И ничего не умею. Что говорят в таких случаях? Приносят бесполезные, ничего не значащие соболезнования? Кимико вспоминает, что чувствовала после смерти своего питомца – тогда голоса окружающих звучали как помехи, белый шум; временами накатывала ненависть, всегда уступая место отчаянию; ледяной пол казался теплее и мягче кровати. А сейчас ей страшно. Если Риндо больно, больно будет и ей. Кимико этой боли боится – время, проведенное в доме родителей в изоляции, кажется ей спасательным кругом. Она избегает всего, что может напомнить о боли – сторонится плачущих детей, осознанно избегает животных на улице и не читает книг, где – даже вскользь – говорят о потерях. – Твое присутствие скажет больше слов. Ты нужна ему, – убеждает Минору. Пожимает ее пальцы, настойчиво тянет за собой. Цемент идет мелкими трещинами. Двигаться тяжело – страшно – но Кимико двигается. Вперед. И признается самой себе: она боится быть бесполезной. Ведь от нее так много зависит сейчас – плечи сгибаются от тяжести ответственности, возложенной на нее. Риндо спас ее – ухватил за запястье в момент, когда она сорвалась – и держал, став ее якорем, страховочным тросом – чем-то незыблемым. Не сдался, когда сдалась она. И Кимико чувствует, что обязана отплатить ему тем же. Нет, не обязана. Она хочет отплатить ему тем же. Это желание – странная тяга к самопожертвованию, в котором виновна связь – продирается сквозь ее тело тернистыми ветвями, и ей чудится, что еще немного – и кожа не выдержит, являя миру алые пятна – ее любовь к нему. Цемент обваливается целыми кусками, когда она заходит в палату – и кровь в венах разгоняется; один взгляд Риндо выбивает почву из-под ног. И она утопает в облегчении, видя его лицо, омраченное радостью при виде нее; делает шаг навстречу, собираясь упасть в его объятия, но Риндо выставляет вперед ладонь в останавливающем жесте – будто мелом рисует границу дозволенного. Это кажется унизительным – у Кимико дыхание сбивается от обиды и непонимания, и только когда она смотрит на перевязанную руку – от локтя до плеча; белый бинт, ссадины на щеке и лбу, смазанные пятна подсохшей крови на шее, – доходит. Риндо не хочет, чтобы ей было больно. Даже сейчас, пребывая в таком состоянии… Она упрямо встряхивает головой и, игнорируя опасный отблеск предостережения в глазах напротив, все же влетает в его объятия, прикрывая глаза – утыкается в плечо, слыша тихий вздох – кажется, задела рану. Кимико гораздо действеннее бинта и зеленки. Слабый отголосок боли пронзает руку, охватывает все ребра огненным поясом враз – Кимико прикусывает губу, чувствуя вкус крови, чтобы сдержаться и не вскрикнуть. Тело напрягается, натянутое как струна – Риндо сверху что-то зло буркает. Но Кимико принимает всю боль – до последнего. – Блять, золотце, – он хватает ее рукой, пытаясь отодвинуть от себя. – Никакого тактильного контакта. Обезболивающее еще не подействовало – я выпил дополнительную дозу. Кимико запрокидывает голову и хмурится. Физическая боль для нее привычна – не моргнув глазом, она выдержит еще сотню таких объятий, но вот то, что сейчас внутри у истинного… Риндо видит, что что-то не так – по широко распахнутым глазам-блюдцам, в которых отражается его лицо. – Все в порядке, я жив и почти цел, – шутливо произносит он, полагая, что она испугалась за его состояние. Настораживается, когда Кимико не хочет отпускать его даже после этого, сжимая пальцами ткань рубашки. Обводит глазами зашедших, недоуменно вскидывая брови: – Да что с вами такое? Что за скорбные лица? – Так ведь Ран, – сглатывает Юруи. Умолкает – по-прежнему не может выговорить. – Что – Ран? А, – догадывается Риндо, вспоминая о плане Сано. – Да жив он, звонил только что. Вот так просто говорит. Дальше Кимико не слышит – объяснения утопают в шуме громко бьющегося сердца; она так и цепляется за Риндо, чувствуя, как он гладит ее по спине, прижимая к себе все крепче и крепче – и что-то рассказывает остальным: на фоне раздается возмущенно-счастливый вопль Юруи, удивленно-радостный возглас Минору и сдержанный – Хидео. Кимико лишь выглядывает из-за плеча, прячась в объятиях, чтобы кивнуть им на прощание. Дверь в палату закрывается, оставляя их одних, и Риндо тут же отдирает ее от себя. – Хватит. Подожди хотя бы, пока таблетки начнут действовать, – строго выговаривает он, но тут же сам тянется к ее лицу, бережно, стараясь не касаться щеки, убирает в сторону темную прядь волос. – Надо поговорить. – Я так испугалась, – внезапно шепчет Кимико, разглядывая его. Руки сами тянутся обратно – прижаться крепче; Риндо делает шаг назад, раздосадовано качает головой и хмурится. – Потерпи. Сядь лучше на кровать, успокойся. Сильно испугалась? Хидео что-то не так сказал? – Да не его испугалась, – Кимико раздраженно фыркает. – За тебя, Риндо. И мне сказали про Рана… Она мельком думает, что готова помолиться кому-нибудь – за чудесное воскрешение брата своего истинного, хоть она его и на дух не переваривает. Ну, почти – все же Ран, сколько бы не корчил из себя всезнающего, редко промахивался со словами. Жаль только, не всегда они были продиктованы благими намерениями. – О Ране нам и надо поговорить, – серьезно отвечает Риндо. Серьезнее, чем следует. Кимико непонимающе смотрит на него. Говорить о Ране? С ней? Да чем она может помочь – разве что въедливо указать Риндо на то, что его брат – обычный человек, а не какой-нибудь супергерой? Именно это она и выпаливает, когда слышит о смерти Манджиро Сано и планах старшего Хайтани перехватить власть в ныне беспризорной группировке. – Сумасшедший, – вырывается у Кимико. – Ран сейчас едет к Харуми. Говорить с ней, – Риндо подходит к окну и приоткрывает одну створку. В помещение врывается прохладный ветер. – Ты понимаешь, какие последствия влечет за собой такое решение? Участь Майки… Кимико осекается, не представляя, что творилось в голове у Сано за мгновение до того, как он сделал шаг навстречу бездне. И представлять не хочется. – Понимаю. – Нет, – отрезает Кимико. – Не понимаешь. Ты готов следовать за ним, потому что он – твой брат. Но подумай, Риндо… Просто подумай, ты же это умеешь, а не только слепо идти по следам старшего, – рвется из груди злобное. Ран уходит на дно глубокого темного озера и тянет за собой целую вереницу других людей. Кимико не понаслышке знает, что руководители преступных группировок хорошо не заканчивают. Далеко за примером ходить не надо: имена у нее прямо сейчас готовы от зубов отскочить, как зазубренный в детстве стишок. А уж жизнь с тем, кто добровольно окунул руки в кровь… Сплошные ограничения, вечный страх и привычка оглядываться. Она говорит все это, стараясь быть убедительной, а не перепуганной насмерть девушкой, которую за последнее время не бил только ленивый. Риндо отвечает сухое: – Я все это прекрасно знаю. И ее плечи опускаются. Да, разумеется, он знает. Кимико иногда забывает – точнее, Риндо своей неподдельной заботой стирает старые воспоминания о том, кто он. Кем она его считала раньше, кем он никогда не переставал быть. – Тебя возмущает это? – тихо спрашивает он, внимательно глядя на нее. – То, чем я занимаюсь? Такую родную, обнимающую себя за плечи в попытке согреться, убирающую непослушные волны волос назад, вздрагивающую от сквозняка. Риндо захлопывает форточку и проклинает бинт на своем плече за то, что не может сейчас прикоснуться к Кими. – Что? Нет, – она смотрит на него так, словно он сказал величайшую глупость. Кимико, несмотря на возраст, знает, что мир не делится на черное и белое. Мир по большей степени черный – с редкими светлыми проблесками. И она точно знает, что Риндо – один из таких проблесков в ее жизни. – Я тебя не оставлю, – заявляет Кимико, не дожидаясь его вопроса, и видит в глазах Риндо огромное облегчение. – Никогда. Ей до ужаса неловко произносить такое – давно забытые слова, еще в детстве спрятанные куда-то далеко, запылившиеся; но вот она бережно сдувает с них пыль и говорит – потому что не может молчать. Слова сами рвутся из нее, выскакивают наружу и катятся, как звонкие монеты по брусчатке – люблю-люблю-люблю звучит бесконечным потоком. У Кимико перехватывает дыхание и горло сводит от слез нежности, когда Риндо опускается перед ней на корточки и молча берет ее в руки в свои. С этого, кажется, все и началось когда-то – он грел ее пальцы и обрабатывал раны, смотрел внутрь, словно видел, как от его прикосновений внутри нее расцветают цветы. Кимико не волнует, чем будет заниматься Риндо – потому что знает: он не сделает ничего, чтобы могло бы повредить им, а еще знает, что он сделает все, чтобы уберечь дорогих ему людей, поэтому она безоговорочно доверяет ему – на других ей плевать. Никто не протянул ей руку, когда она умирала, и те, кто убивал ее, не жалели сил – почему она должна жалеть их? Для нее не имеет значения ничего, кроме Риндо и их связи. – Ты знаешь, что это за украшение? – спрашивает он изменившимся голосом. Для него уверенность, с которой Кимико говорит «не оставлю», значит куда больше, чем признание в любви. Риндо видит в ее глазах себя – в центре вселенной, и от того, как это красиво, захватывает дух. – Не совсем, – шепотом отвечает она. – Это серьги моего отца. Они купили их с матерью в знак того, что их любовь может побороть все – даже связь истинных. – Они не были соулмейтами? – Нет. Не были. – И? – Кимико хмурится, догадываясь, что конец истории печален и жесток. – И у них не вышло. Отец встретил своего соулмейта и ушел. Маму подсадили на наркотики. Твой отец, – Риндо смотрит сквозь Кими, видя совсем не стены больницы, а страшные картины из прошлого. Эти проклятые серьги – совсем не символ счастливой любви, – думает он. – Скорее, цепей, крепко привязывающих двух людей друг к другу. – Мама отдала их нам, сказав, что придет время и мы сможем подарить их тем, кого любим. Я люблю тебя, Кими. Секундная пауза. – Но не хочу, чтобы ты носила это. Риндо касается пальцем сережки в ее ухе, задумчиво моргает, рассматривая металл. – Мама любила отца до своей смерти. Его уход убил ее. Я надел на тебя серьгу, когда не знал, выживешь ты или нет. Мне нужно было во что-то верить – и я верил, что этот жест как признание в любви спасет тебя. Но я не хочу доказывать свою любовь. Я хочу, чтобы ты ее чувствовала, – проносится в голове, отражается в уставшем взгляде. – Мы не будем заложниками этой истории – Кьёгоку, Эйко, мой отец… Мы создадим новую.