Плохим девочкам везёт в любви

Похороны Манджиро Сано — пышные, достойные главаря самой могущественной группировки в Токио и совсем не подходящие самому Майки, — тянутся бесконечно долго. Риндо вспоминает, что он тут вообще-то работает, а не выражает сочувствие, когда Ран появляется рядом, держа в правой руке перчатки. Погода отвратительная — холодно, сыро; мерзкий ветер, беспрестанно пытающийся пробраться за шиворот, ничуть не добавляет радости. Риндо опускает подбородок вниз, ближе к теплому вороту черного свитера, мысленно жалея тех, кто пришел в легких костюмах, не пренебрегая правилами приличия. Их коллег легко вычленить в толпе — взгляды другие. Некоторые ведут себя неспокойно, другие — чересчур вызывающе, но всех их объединяет одно: отсутствие жалости к умершему. Лидеры других крупных группировок радуются. Джанко Це, например, даже не скрывает легкой улыбки, наполненной злорадством. — Когда ты ей скажешь? — Скажу что? — уточняет Риндо, наблюдая, как в нескольких метрах от них Харуми о чем-то говорит с Кимико — вполголоса, наклонившись; как плавным движением убирает прядь волос с лица и как сдержанно улыбается. Риндо думает, что от той девочки, просящей его записаться на кулинарные курсы, ничего не осталось в итоге, кроме выпрямленной до боли спины. Он все больше и больше видит в ней Рана — его манера говорить, смотреть, держать подбородок чуть приподнятым, а глаза — прищуренными. Словно какое-то слияние, — усмехается Риндо. Люди, проводящие много времени вместе, склонны копировать друг друга — неосознанно или специально, желая быть ближе; у соулмейтов это правило работает в полную силу. Часть души моей, — невероятно поэтичный слоган на огромных баннерах в Токио. За связь соулмейтов держались все. Почти все, — поправляет сам себя Риндо. — Подавляющая масса. И нет ничего удивительного в том, что соулмейта боялись потерять. Это невыносимо — словно… Часть души действительно забирали. Вырывали с мясом и кровью, огромный клок — и ходи потом с этой ноющей пустотой внутри, которую не заполнить. Этот страх становился главной причиной ошибок. Они с Раном, конечно, не исключение. Старшему нравится думать, что они — кто-то вроде богов; нравится думать, что Хайтани не ошибаются — и знают все, и думают наперед. Как, например, сейчас — невыносимо холодный, холоднее мерзкого ветра, — взгляд Рана устремляется прямо на Джанко Це. Он — самая большая проблема в данный момент. Вкусный пирог, оставленный Майки, желают попробовать все. — Что она никогда не станет матерью. Звучит как приговор. Риндо возвращается глазами к Кимико. Пара дней в тишине и спокойствии пошли ей на пользу — она стала чаще улыбаться, почти перестала морщиться при упоминании Рана и даже снова попыталась состряпать что-то на кухне. Вышло ужасно, естественно. Если бы он не верил ей безоговорочно, то мог бы подумать, что она хочет его отравить. — Потом. — Исчерпывающий ответ, — усмехается Ран. — Совет от старшего брата: лучше сказать раньше, чем «потом». — Харуми какая-то подавленная. Ран давится острой улыбкой — такой, что впору горло вспарывать. Неодобрительно вскидывает брови. — Ну а чего ты хотел? — устало говорит Риндо. Сил на препирательства нет. — Я сам разберусь с Кимико. Лучше займись Джанко. Он самая большая угроза. У него даже глаза светятся, когда он смотрит в нашу сторону. — Что ты предлагаешь? Послать к нему убийц? — голос брата понижается до опасного шепота. — Джанко достаточно благоразумен, чтобы не лезть к нам. Он ничего не сделает. Будет присматриваться, следить — но у меня все под контролем. — В таком случае, где Какуче? Лицо Рана темнеет. — Вторые похороны — как-то слишком для него. — Третьи, — автоматически поправляет Риндо. День такой… Изматывающий. Тяжелый. Хочется злиться и демонстративно перечить Рану — почти как в детстве. — О чем ты? — О его родителях, разумеется, — буднично отвечает Риндо. — Ты ведь на это давил, когда уговаривал его вернуться? — Не только. Еще гибель Изаны. — И как он? Согласился? — Ему нужно время подумать. — И ты дашь ему? Это время, — глаза Риндо мрачно сверкают. Ран отрицательно качает головой — к ним направляется Кимико, аккуратно обходя тех, у кого на лбу пылает невидимая метка, указывающая на причастность к криминалу. Риндо поражается, как точно она определяет тех, чьи руки в крови — к примеру, Онори Дайе, исполняющему роль финансового помощника Джанко, Кимико дежурно улыбается, а вот правая рука Це, Идате, не удостаивается даже взгляда. — Риндо, — Кимико благодарно принимает его ладонь, когда расстояние между ними сокращается до полуметра. Чуть крепче, чем следует, пожимает кончики пальцев, вызывая волнующий трепет внутри. — Прекрасно выглядишь, Кимико, — издевательски — кто, будучи в здравом уме, решится сделать комплимент на похоронах, — произносит Ран, оглядывая ее. От внимания брата не укрывается тот факт, что на Кимико нет серьги. — Решила обойтись без украшений? Риндо бросает на него недовольный взгляд, пальцы Кими сжимаются еще крепче. — Не люблю антиквариат. — Вы еще подеритесь тут, — шипит Риндо. — Со мной? Это вряд ли. Я в очереди за Джанко, — зло шепчет Кимико. — Что он вообще тут делает? — То же, что и ты, — отвечает Ран. — Выказывает уважение. — Джанко на дух не переносил «Канто». — Ты когда-то тоже не переносила Риндо. — Ты серьезно сейчас сравнил эти две вещи? — Риндо поворачивается к брату. — А она серьезно упомянула «Канто» в прошедшем времени? — Ран возвращает упрек обратно. — Я, вообще-то, тут стою, — вмешивается Кимико, которой надоело молча наблюдать за выяснением отношений. Со стороны это выглядит… Кимико поджимает губы, пытаясь найти точное определение. Странно? По-семейному? Ловит себя на смешной мысли о том, что ревнует. Братья не ругаются — даже обмениваясь колкими фразами, параллельно ведут безмолвную беседу глазами. И она, Кимико, внезапно чувствует себя лишней. Будто бы ее — хоть она и соулмейт Риндо! — не пускают в этот мир. А Харуми пустили, — мелькает неприятная догадка в голове. Словно поняв, о чем она думает, Ран смотрит на нее. Тяжелым, немигающим взглядом — возникает противное ощущение, будто мысленно он уже делает ей трепанацию черепа. — Ты знакома с Джанко? — Не забывай, кто я, — буркает Кимико. — Все знают Джанко и его… Методы. Отрезанные головы и забитые в конечности гвозди — самое приятное, что она может припомнить. По сравнению с Джанко Це члены «Канто» кажутся очень даже милосердными и вежливыми людьми. Стреляют в голову. — Вы пересекались лично? — в голосе Риндо полно неподдельной тревоги. Кимико видит, как темнеет радужка его глаз в страхе услышать положительный ответ. Беспокойство за нее — искреннее, переворачивающее мир с ног на голову — растекается по телу теплой волной, отдает на языке сладостью липового меда. — Лично — нет. Вряд ли я бы тогда стояла здесь, — додумывает Кимико. — Но Джанко жаден. Он своего не упустит. — Тут нет ничего, что принадлежало бы ему, — резко бросает Ран. — Он не сделает ход первым. — Сделает. Лицо старшего Хайтани — Кимико довольно жмурится, надеясь запомнить этот момент надолго, — искажается гримасой удивления вперемешку с гневом. Ран даже чуть подается вперед, с пятки на носок, когда свистящим шепотом — они все же на похоронах, да и лишнее внимание привлекать не стоит, — спрашивает: — Откуда такие познания о Джанко у простой воровки? — Ран. Харуми, бледная, как призрак, возникает за его спиной. Дарит Кимико печальный взгляд с долей укоризны, кладет тонкую руку на локоть Хайтани, одним прикосновением возвращая ему привычный отрешенный вид. — Мы у всех на виду, — добавляет она. — Не стоит. — Не понимаю, о чем ты, — Ран дергает плечом, и ладонь Харуми бессильно соскальзывает вниз. — Мы просто разговариваем с Кимико. Риндо свидетель. Риндо приходится кивнуть — Ран бы не перешел черту, не с Кимико точно; но болезненный вид Харуми уколом вонзается в сердце младшего Хайтани. Он не знает, чем именно закончилась беседа Рана и его соулмейта, как он объяснил ей свое желание возглавить «Канто» — однако ее присутствие здесь говорило лучше всяких слов. И, тем не менее… Тем не менее, Харуми выглядит живым призраком. Как королева, приведенная на собственную казнь. — Я уверена, что Джанко нанесет удар, — Кимико вздергивает подбородок. — Но не сам. У него достаточно мелких банд в подчинении. «Коку», например. — «Коку» самостоятельная банда, — тут же возражает Ран. — Ты ошибаешься. — А то, что ее предводитель, как и Джанко, наполовину японец, наполовину испанец, ни о чем тебе не говорит? — ухмыляется Кимико. — Поговорите об этом не здесь, — Риндо, которому знатно надоедает этот цирк, тянет Кимико к себе. — Мы уезжаем, наше дальнейшее присутствие тут ни к чему. Джанко может хоть день у могилы стоять — мне похуй. — Нам тоже пора, — соглашается Ран. — Поедем. Они идут к машинам — повинуясь молчаливому приказу, большая часть собравшихся цепочкой тянется за ними. На парковке Харуми делает шаг к вместительному автомобилю Риндо, но ее останавливает Ран — ладонь ложится на хрупкое плечо, обтянутое черной тканью строгого платья, и она замирает. — Мы разве поедем не все вместе? — долетает до Кимико тихий вопрос. — Нет. Я отвезу тебя в дом, а потом вернусь в город, — последнее, что слышит Кимико перед тем, как Ран кивком прощается с братом и уходит, уводя с собой Харуми. — У них что-то не так? — ремень безопасности глухо щелкает. Внутри салона тепло, и Кимико нетерпеливо ерзает на сиденье, мечтая поскорее согреться. — Не знаю, — Риндо сгребает две ее ладони в одну свою, слегка хмурясь, — было бы что-то не так — Харуми бы здесь не было. Кими тихо хмыкает. Да, как же — не было бы. Зная Хайтани… — Ты мне солгал, — удивленно рассматривая его, констатирует она. То, что Риндо молчит в ответ, выезжая с парковки и глядя прямо перед собой, красноречивее всех слов. — Прогнило что-то в Датском королевстве? —насмешливо спрашивает Кимико. — Обычные разногласия. — Обычные разногласия — это когда ты хочешь желтые обои на кухню, а он требует черные. А желание встать во главе преступной группировки немного по-другому называется, Риндо. — У Харуми сложный характер. — То, что она не соглашается с мнением твоего брата, не говорит о сложном характере. — Я не про это, — раздраженно цыкает Риндо. — Она немного повернута… Он шумно вздыхает, исправляясь: — Харуми воспитана не так, как мы. — Хочешь сказать, она не сломлена так, как мы, — Кимико смотрит в окно, за которым мелькают здания. Серое небо, серые дома. Миру словно не хватает красок. Риндо оглаживает подушечкой большого пальца ладонь, и Кимико замечает ярко-красный баннер, на которыми крупными буквами светится призыв к созданию счастливой семьи с соулмейтом. Раньше она как-то упускала из виду столь навязчивую рекламу — а теперь горькая улыбка появляется на лице: каково было Рейджи видеть это? — Харуми не одобряет насилия. Выступает за закон, — отрывисто объясняет Риндо. — Раньше она вообще не видела никакой разницы — все преступники были для нее чем-то мерзким. Украл ты шоколадный батончик, потому что тебе нечего было есть — добро пожаловать в тюрьму. Это очень бесило. — То есть, я для нее — мерзкая? — уточняет Кимико недоуменно. Потому что Харуми ни разу не продемонстрировала, что относится к ней как-то не так. Напротив — она была участлива и дружелюбна. — Нет. Так было раньше, до… До Рана, — Риндо запинается на имени брата. — Мы же прошли через колонию. Но ей все равно тяжело принять… Она научилась видеть разницу, с чем-то даже смирилась, но есть большая разница: сотрудничать с группировкой или возглавлять ее. — Но она не ушла. — Ран бы не позволил, — тут же отзывается Риндо. Морщится, понимая, как это прозвучало — словно Харуми вещь. Кукла, — думает нечто похожее Кимико. — Приковал бы цепями? — Не его метод. — Да, твой брат наверняка поступает по-другому, — соглашается Кимико ядовито. — Он залезает в голову и заставляет тебя поверить в то, что выгодно ему. А тут еще и связь соулмейтов. Проще простого. — Он ее любит. Такая любовь изощренней любой пытки, — Кимико хватает ума не произнести это вслух. Но где-то в глубине души — с трудом, и все же — зреет росток восхищения. Методы старшего Хайтани, может, и нельзя назвать человечными, однако они действенны и даже по-своему изящны. После того рассказа об их с Риндо детстве Кимико смотрит на Рана по-новому — не так, как раньше, а с толикой уважения. Не хотела бы она иметь такого врага, однако… — Я рада, что ты — не Ран. — Что? — Риндо недоуменно косится на нее, не понимая, с чего вдруг она это сказала. Они уже подъезжают к дому — Хайтани паркуется прямо у входа, чтобы сократить путь до двери. Джанко, конечно, еще на похоронах, но никто в их мире не играет по-честному. — Я рада, что ты — не Ран, — повторяет Кими громче. Продолжает, выходя из машины: — Рада, что из двух Хайтани судьба связала меня именно с тобой. При всем своем взрывном характере, неумении сдерживаться, горячности и других вещах, которыми нельзя назвать достоинствами, Риндо прислушался к ней, когда она попросила его отвезти ее в родительский дом после больницы. Он не отказался от нее, борясь до конца — но при этом не забыл позаботиться и о ее желаниях. — Я очень рада, что ты не врешь мне, — добавляет Кимико уже в квартире. Риндо поспешно отворачивается, желая скрыть чувство вины, промелькнувшее на его лице. Сейчас самое время сказать ей, — голосок совести, тонкий-тонкий, еле слышимый, звучит противно и настойчиво, но Риндо находит массу отговорок. Она же только-только пришла в себя — начала улыбаться и язвить, осмелела, как подросший котенок, показывающий коготки — Риндо не стал вмешиваться в их обмен любезностями с Раном, потому что хотел, чтобы Кимико чувствовала себя свободно и уверенно. — В чем дело? Риндо? — Кстати, — он с честью выдерживает ее вопрошающий взгляд, сражаясь с желанием немедленно заткнуться или перевести тему. — Нам нужно поговорить. — Обычно после такой фразы следует «нам нужно расстаться», — медленно произносит Кимико, опускаясь на диван. Риндо останавливается где-то возле раковины, не зная, как будет правильнее: начать издалека или сразу сообщить о заключении врачей. — Но расставаться ты вряд ли собираешься, — заканчивает тише Кимико. — Это что-то неприятное? — Да. — Речь о нас? Кивок. — Говори, — она неосознанно задерживает дыхание от волнения, потому что Риндо подходит к ней и, устроившись рядом, усаживает Кимико к себе на колени. И вид у него такой, словно он планирует сказать что-то не просто неприятное, а ужасающее. То, что потрясет ее мир. И когда это случается, Кимико рыдает ему в плечо от злости, боли и облегчения — потому что стать матерью совсем не то, о чем она мечтает или хотя бы думает; однако чувство, что у нее отняли что-то важное, что-то, что она не хотела отдавать, свербит внутри. — Это не до конца подтвержденный диагноз, — Риндо крепко сжимает ее, не давая встать и уйти, спрятаться где-нибудь — как она делала сотни раз прежде. Они должны пройти через это вместе. — Есть вероятность, что через время, когда твой организм полностью восстановится, ты сможешь забеременеть. К тому же мы — соулмейты, следовательно, шансы возрастают. Кими, — он беспокойно всматривается в ее лицо — и чувствует мелкую, неровную дрожь по всему телу; чувствует ее душевную боль как свою. — Не молчи. — Я не знаю, что мне говорить! — вырывается с очередным всхлипом. — Не знаю, правда! Я не понимаю, что чувствую, Риндо. Дети — даже в далеком будущем — не то, к чему Кимико стремится. Эта тема ее… Страшит, и мимолетные мысли — до всех этих испытаний, которые устроила ей жизнь, Кимико старательно гнала прочь. И все же иногда прорывалось что-то пугающе нежное, вызывая приступ глухой тоски — Кимико точно знала, что никогда — ни за что на свете! — не обращалась бы с ребенком так, как Эйко с ней. Она бы постаралась стать если не лучшей, то хорошей матерью. Отдала бы своему ребенку все то, чего так отчаянно жаждала в детстве сама. А сейчас у нее отняли эту возможность, не дав даже и шанса — тот призрачный, о котором все твердит Риндо, не в счет. Потому что чудеса случаются… Но не со мной, — болезненно морщится Кимико, сильнее цепляясь за Риндо. И ей остается оплакивать эту потерю, пока он успокаивает ее, настойчиво повторяя: — Я люблю тебя. Ты — это все, что мне нужно.