Плохим девочкам везёт в любви

Дом был похож на крепость. Стоящий в уединении, с высоким забором, тело которого прорезали черные столбы с украшением в виде беспрестанно двигающихся камер, сплошь из серого камня, с массивной дверью и стеклами из пуленепробиваемого стекла — он внушал только мысли о заточении. Пожалуй, это оно и было — заточение. Пусть дом был не башней, а Харуми — не принцессой, покинуть она его не могла. Варианты отсутствовали: оснащенный системой видеонаблюдения не только снаружи, но и внутри, дом представлял собой настоящее убежище с дополнительной охраной и — она истерически рассмеялась, когда Ран провел ее в подвал, — небольшой комнатой внизу. Не просто комната — мини-убежище с дверью, замаскированной под стену. Если бы Ран не показал, как ее открыть — Харуми бы никогда не узнала об ее существовании. Степень озабоченности ее безопасностью превышала все нормы и пугала до икоты. Харуми даже думать не хотелось о том, что ей когда-нибудь придется воспользоваться подвалом. Не хотелось представлять обстоятельства, при которых это случится — воображение рисовало мрачных мужчин с автоматами и холодными, сверкающими катанами, жаждущими ее крови. Еще больше ее напугал пистолет в кабинете. Он лежал в ящике стола, без какой-либо защиты — рядом с пачкой бумаги и упаковкой ручек, — и, мать его, представлялся ей бомбой замедленного действия. Ночью Харуми даже чудилось тихое: тик-так, тик-так. Или это были уродливые часы на каминной полке — домом занимался дизайнер, цветовую гамму выбирал Ран. Стоит ли говорить, что из этого вышло? Темные, тяжелые тона — никакого намека на их уютную квартиру в городе или ту старую, съемную, в которой было тепло. Неудобная мебель. Предметы роскоши, выставленные напоказ: сюрреалистичные дорогие картины модных художников, громоздкие вазы, много стекла и зеркал. От собственного отражения в них Харуми подташнивает: заострившиеся черты лица и неестественная бледность кожи пугают сильнее прохладного металла в руке, — Ран сжимал ее пальцы, накрывая своими сверху и тихим, вибрирующим от злости голосом повторял одно и то же: — Ты должна уметь защищаться. Одно и то же. Как мантру. Тихим, вибрирующим голосом. Вбивая каждое слово в ее виски. Она не знала, как в голове сформировался этот ответ — знала только, что хотелось сделать ему больно. Ей было до ужаса страшно и неприятно стоять в тренировочном зале — в узком платье и на каблуках, сжимая в руке пистолет, весящий чересчур много для своего размера, — словно какая-нибудь героиня из фильма. Помнила, как дернулся мускул на лице, как тень от ресниц упала на щеку, когда Ран прикрыл на мгновение веки — наверное, надеялся, что откроет их и поймет: показалось. Показалось, что она спросила: — Уж не от тебя ли, Ран? Но — нет. Сказанное повисло между ними — воздух, до этого гудящий от напряжения, внезапно словно исчез. Стало очень тихо — слишком тихо, и Харуми почти физически ощущала, как расстояние между ними с треском растет, разрывая пространство. Своей цели она добилась. Ран уехал, напоследок громко хлопнув дверью, чего не позволял себе ранее — стены дома-крепости укоризненно содрогнулись. Оставил ее тут одну на несколько дней — сообщения, приходившие на телефон, были сухими, как забытое на неделю печенье на столе, редкие звонки превратились в скупой обмен информацией. Она знала, что ему больно. В грудной клетке постоянно ворочалось что-то острое, росло с каждым часом — связь давила на совесть, внушала чувство вины, намекая на необходимость быть рядом. Соулмейты должны быть рядом. Она должна — обещала. Пряча лицо в ладонях, Харуми опускается на стул за длинным узким столом — стильный серый цвет, пустое безжизненное пространство, идеально белая ваза с искусственным цветком. Искусственные цветы. В мертвом доме. — Госпожа Хайтани, — охранник бесшумно, словно призрак, материализуется на пороге кухни. Мнется в проходе, не решаясь зайти — любопытство в его взгляде красноречиво говорит о том, что Харуми стала предметом сплетен всей маленькой боевой армии, что Ран разместил в холле и по периметру сада. — Я не Хайтани, — сил хватает только на это. Пока еще нет. И, как насмешка, тонкий луч солнца пробивается сквозь жалюзи, яркий блик от камня в кольце на секунду слепит глаза. — Прошу прощения, госпожа Вада, — безукоризненно вежливым тоном произносит охранник. — на дежурство заступает новая смена. Харуми перестает прятать лицо, смотрит на него — в черном костюме, классический представитель якудза из фильмов, — и не понимает, зачем он ей это говорит. И что с ними делает Ран — откуда эта подобострастная, идеальная вышколенность? Вместо ответа Харуми устало кивает. Новая смена, так новая смена. Какая сейчас разница? Дом-склеп ее не принимает — она роняет чашку, превращая ее своей неуклюжестью в матовые осколки, долго глядит на них — о домработнице Ран не позаботился. О ее желаниях — тоже. Харуми хотела окончить университет Риккё, стать социальным работником и принести в этот мир хотя бы немного гармонии. Работа — она понимала — будет тяжелой и изматывающей эмоционально; но Харуми была готова. Ей хотелось делать хоть что-то, чувствовать себя живой, усталой, а не быть замурованной в башне. Вместо этого ей пришлось отказаться от учебы — на время, как обещал Ран, но на вопрос о сроках загадочно промолчал, — переехать из ставшей родной квартиры в дом-темницу, держать в руках оружие и слушать тиканье в стенах. Одной. Чем больше она размышляла о том, что ее ждет — их, если уж на то пошло, — тем сильнее ее охватывал ужас. По мере карьерного роста — а мрачная решимость в глазах Рана не оставляла сомнений, что он не заставит себя ждать, — ограничений станет все больше. Харуми почти воочию видит усмешку на тонких губах в ответ на желание работать с неблагополучными семьями — и слышит резкий, ядовитый смех после стального: — Как ты себе это представляешь? Моя жена — бегающая в кроссовках по обшарпанным комнатам в поисках детей алкоголиков? И дело даже не в статусе. Просто это смешно: Ран угрожает прострелить кому-то коленные чашечки, а она вытирает слезы чумазым ребятишкам и вдохновенно бормочет что-то о том, что за черной полосой следует белая. Ран предлагает ей открыть благотворительный фонд — любой, небрежно роняя: — Очень хороший способ отмыть часть денег. Убогие и сирые тоже в накладе не останутся. А у Харуми внутри все застывает — до чего мерзко и неправильно это звучит. Ран в сердцах зовет ее идиоткой-мечтательницей и советует сквозь зубы снять розовые очки. Ран встряхивает, хватая за плечи, и цедит что-то очень-очень злое — уши закладывает, но Харуми все равно слышит едкое: — Ты, блять, не понимаешь, что люди убивали, убивают, и будут убивать? И торговать наркотиками тоже будут, и органами, и толкать оружие на черном рынке. И никто — тем более ты! — этого не изменит. Не буду я — придут другие, еще хуже. И что тогда станет с преступным миром Токио? Если я сейчас отступлю — к власти придет Джанко Це. Город захлебнется кровью. Харуми прикладывает ладони к ушам — и Ран отрывает их насильно, сжимает запястья до синяков. — Ты будешь слушать то, что я говорю. И делать то, что я прикажу, — читается во взгляде. И связь внутри поддакивает, дрожит, словно радостный щенок при виде хозяина, когда Ран, смягчаясь, ослабляет хватку и проводит пальцами по щеке. — Ну как ты не поймешь, — шепчет ласково, — я — лучшее, что может случиться с Токио. «Канто» не тронет женщин и детей. Регулярно будет выделять средства на благотворительность. Мы присмотрим за мелкими группировками, будем теми, кто накажет их за излишнее рвение. Говорит столь проникновенно и убедительно, что еще немного — и над головой Хайтани засияет нимб, а лопатки прорежут белые крылья. И Харуми хочется верить во все это: в кровожадность Джанко, в то, что зло должно существовать — хотя бы для равновесия. Хочется верить в единственно хороший вариант, благополучный исход, светлое, пусть и чуточку заляпанное кровью, будущее. Но ей не хватает зла и смелости сказать это вслух, вытолкнуть изо рта несколько жалких слов. Не хватает ненависти. Поэтому она остается в доме, бродя по коридорам призраком. Терпит любопытные взгляды охранников. Даже пытается создать видимость нормальной жизни — отвечает на сообщения мамы, за которой тоже присматривают, и Маки — комментирует многочисленные фото ее собаки: подруга где-то подобрала бездомного щенка и теперь с радостью демонстрировала все прелести собачьей жизни, начиная от сна в кресле и заканчивая играми с мячиком. Как сейчас, например — телефон издает серию недовольных звуков, на экране появляется улыбающееся лицо Маки с перепачканным сладкой ватой ртом. Харуми сфотографировала ее летним днем в парке после поступления — Маки возбужденно бубнила про учебу, какую-то исследовательскую работу о сорокопутах, торопливо жуя сладость — и выглядела до неприличия счастливой. — Да? — Харуми, — испуганный голос подруги, резко контрастирующий с тем теплым воспоминанием, звучит с придыханием. Будто бы Маки только что вернулась с пробежки. — Что? — машинально спрашивает Вада. — К нам заявились какие-то люди, Цувада с ними в коридоре, а я в ванной, — сбивчиво говорит Маки. — Он сказал не волноваться, но я подумала, что ты… Маки замолкает так резко, что Харуми недоуменно отнимает от уха телефон и смотрит на экран — связь прервалась? Тонкий девичий вскрик ударяет по оголенным нервам, как перья внезапно вспорхнувшей из куста птицы, к щекам приливает жар. Напрасно Харуми пытается дозваться до подруги — на том конце провода лишь оглушительная, звенящая тишина. В панике она набирает номер Рана, забывая обо всех недомолвках и ссорах. Гудок, еще один — Ран отвечает на третий, когда Харуми прикусывает губу так сильно, что чувствует теплую кровь. — Ран, там что-то с Маки! Она мне звонила, только что, и связь прервалась, но я слышала крик… — Тише, — перебивает ее Ран. — Я в курсе. — В курсе чего? Что случилось? — К Цуваде пожаловали люди Джанко. — И чего они хотят? — она сжимает ладонь в кулак, вонзая ногти в кожу. — Цувада же не работает на тебя! Не работает ведь? — Не работает, тыковка, — Ран чувствует ее испуг, понижает голос до убаюкивающего шепота. — Но я говорил тебе: Джанко играет грязно. Ему все равно, кто перед ним. — И что теперь? Что будет? — полуобморочным тоном спрашивает Харуми. Капля с нижней губы стекает по подбородку, падает вниз, впитываясь в белоснежный диван. — Я уже еду туда. Все будет хорошо, — Ран отвечает ровно то, что она хочет услышать. — Не волнуйся. — Я тоже приеду. — Нет. — Она моя подруга, Ран! — Ты останешься в доме, там тебе делать нечего. Я привезу Маки к тебе, — отрезает Хайтани. Но что-то в его голосе — что-то неуловимое, как тонкая паутинка в воздухе, заставляет Харуми упорно бороться за возможность приехать. — Что им надо от них? Они выдвинули какие-нибудь условия? — Пока нет. — Когда ты приедешь, что ты будешь делать? Ты ведь не один? — по телу бежит нервная дрожь при одной только мысли о потенциальной опасности для соулмейта. — Зависит от ситуации, — туманно отвечает он. Расплывчато. Разве у него не должно быть четкого плана? И почему он так спокоен? Почему вальяжно разговаривает с ней, словно никуда не спешит? — Харуми, оставайся дома и никуда не выходи. Ты будешь только мешать — вместо того, чтобы думать о Цуваде, я вынужден буду переживать за тебя. Позвоню, как будут новости. Ран, как всегда, тысячу раз прав. Харуми там делать нечего, это верно. Но Маки… Сердце сжимается так неприятно, что трудно дышать. Вада не понимает, откуда взялось это стойкое убеждение, что ей следует быть там — успокоить Маки, убедиться, что все в порядке. Увидеть Рана — только он и сможет заглушить боль в грудной клетке. Она выходит в холл и сразу осознает, глядя на суровые лица охранников — никто ее отсюда не выпустит. Ран наверняка приказал им глаз с нее не спускать. Харуми изображает на лице непринужденную улыбку и поднимается на второй этаж. Натягивает удобную обувь, легкую куртку сверху и достает из ящика пистолет.