Плохим девочкам везёт в любви

Харуми часто снится, как она убивает. Ночной кошмар, преследующий ее с упорством хищника — не помогают сеансы, не работают медитации, — кошмар остается четким и пугающим даже спустя пару лет. Она просыпается, задыхаясь от жгучих слез и ощущения теплой липкой крови на пальцах, долго моет их, стоя над раковиной. Прозрачная вода приобретает алый оттенок, белоснежные стенки покрываются розовыми каплями. Она моргает — и все приходит в норму. Почти. Когда сзади к ней подходит Ран, разбуженный ее внезапным исчезновением, безмолвно обнимает, уютно устраивая подбородок на макушке, берет ее ладони в свои руки и непривычно нежно говорит: — Они чистые, посмотри, — и она послушно смотрит, разглядывая тонкие пальцы, слегка покрасневшие от интенсивного трения. Тогда все действительно приходит в норму. Харуми приходит в норму. Успокаивается, встает на носочки, тянется за сладким, невесомым поцелуем в уголок губ. Жмется к нему всем телом, напитываясь любовью, как губка водой. Я буду тебя беречь, — обещал ей Ран. Кольцо на пальце утвердительно сверкнуло. Но не сберег. Харуми чувствует себя истоптанной многочисленными обещаниями, загадочными недомолвками, постоянным, набивающим оскомину «я». Я знаю, как будет лучше, — на завтрак, обед и ужин. Любовь Рана — тяжелая, пропитанная густым ароматом снисхождения, подобно пуховому одеялу ложится на ее плечи — и давит, давит, давит. В Ране все давящее и неподъемное — и взгляд, и голос. Одним быстрым взором он может пригвоздить любого к месту — даже ее. Ее. Фактически центр его личной Вселенной. Их жизнь состоит из сбивающих с толку противоречий: теплых объятий, прошивающих живот остро-горячих поцелуев и неизменных, выматывающих кругов вокруг одной и той же темы. Как два противника, они кружат по рингу, присматриваясь друг к другу — а вдруг где мелькнет слабое место? Изучают, исследуют, разделывают. И с каждым днем Харуми чувствует, что проигрывает, потому что она, в отличие от Рана — не игрок, не искусна в боях, и она… Не стремится к власти. Ей хочется просто любить. Рану хочется все — одной любви ему мало. — Ты не оставляешь мне выбора, — как-то сказала Харуми, когда Ран застегивал кулон на ее шее. — Никогда. Рано или поздно это обернется против тебя. Скользящий изучающий взгляд переместился с ее плеч на руку — ту самую, где в тусклом свете ламп блестело кольцо. — И что же? Ты начнешь меня ненавидеть? Еще одна черта, с которой она никак не могла примириться — это привычка Рана выдавать жестокую правду шутливым тоном. Заворачивать острый кинжал в шелковую тряпку и преподносить, словно подарок. Харуми мотнула головой, не зная, что ответить на явную провокацию. — Тыковка, — Ран склонился и прижался губами к оголенному участку кожи возле шеи, поймал в зеркале ее взгляд. В глазах золотисто мелькнули уже такие знакомые насмешливые искры. — Твоя любовь гораздо предпочтительнее, конечно же. Но… Она повела плечами, стараясь не выдать своего напряжения. — В крайнем случае меня устроит и твоя ненависть. Главное, ты будешь рядом. Он улыбнулся — не так, как обычно, а искренне, какой-то мальчишески юной улыбкой, почти незнакомой. — Напугалась? Неудачно пошутил. Вот только… Это была совсем не шутка. Но, как и всегда, Харуми малодушно уступила. Натянуто рассмеялась, поправляя прическу. Предпочла сделать вид, что не заметила, как за маской благодушия мелькнуло что-то звериное, извращенное, потрясая своей жестокостью. Наверное, в этом и крылся секрет успеха Рана Хайтани в криминальном мире — среди преступников он был самым пугающим из них. Им восхищались даже убийцы. Такой королевой он предлагал ей стать. И Харуми точно знала, что не справится со столь ужасающей ношей. Она не такая. Не бессердечная, и по венам у нее не течет, зловеще хрустя, лед. Она не может играть людьми как в шахматы — и вряд ли осмелится назвать кого-то пешкой. Но когда язык Рана выписывает на ее коже замысловатые узоры, ей кажется, что он разрисовывает ее тело старинными заклятиями — потому что по-другому свою покорность и жажду она объяснить не может. Потребность быть с Раном, всепоглощающее чувство удовольствия, захлестывающее ее, трепет в животе, когда он лениво поворачивает голову и говорит что-нибудь — что угодно, рассматривая ее голодно — все это ставит Харуми раз за разом на колени, выбивает из-под ног почву, переворачивает ее мир снова и снова. Ран переворачивает ее мир, жизнь, моральные устои и принципы — снова. Снова. Снова. И снова. Если бы не ее природное упрямство, Харуми давно бы распласталась на полу — или где-то сбоку возле импровизированного трона Рана Хайтани. Но приходится, стиснув зубы, проглатывать жесткие улыбки и одобрительные жесты — а когда они застревают, ломаясь о ее упорство, самостоятельно проталкивать осколки глубже. Приходится, потому что ей нечего ему противопоставить. Она и уловки-то его различает не с первого раза — порою даже не задумывается, выполняя то, что требуется. Ран никогда не действует топорно. Но Харуми чувствует, что руки-ноги оплетают невидимые ниточки, за которые он дергает. И ей хочется вырваться, обрубить их. Почему не сейчас? Сейчас — самое подходящее время, — думает Харуми, уверенно идя к лестнице. Она спускается, не догадываясь, что проиграла еще в самом начале. На той самой заброшенной свалке, когда бросилась вслед за Маки. Еще тогда все было предрешено — когда Ран Хайтани увидел ее и понял: нашел. Если бы она знала, что все ее сопротивление бесполезно, все попытки обречены на провал, стало бы ей легче? Конечно, нет. Жизнь потому и имеет смысл и вкус — и даже видимость контроля способна принести шаткое чувство спокойствия. Только по этой причине Ран Хайтани никогда не разубеждал Харуми в том, что она может принимать решения самостоятельно. — Госпожа Хайтани, — дорогу ей преграждает один из охранников. — Вам запрещено покидать дом. Еще один, — злобно поджимает губы Харуми. — Я не Хайтани. Запомни это, — цедит она, глядя на бедолагу так, словно он оскорбил ее. Ничего против фамилии Рана она не имеет. Чистое упрямство, способ подчеркнуть то, что у нее есть что-то свое — если уж не личность, то хотя бы фамилия. Хотя бы номинально. — Госпожа Вада, — исправляется охранник. — Вам нельзя… Он умолкает, замечая в ее руке пистолет. Смотрит с каким-то любопытством, когда она снимает пистолет с предохранителя, передергивает затвор и направляет на него. — Пропусти меня. Остальные трое в холле стоят чуть поодаль, с напряжением наблюдая за разворачивающейся сценой. В глазах охранника зреет досада — а на лице отчетливо читается решимость вперемешку со страхом. И Харуми понимает: он ее не выпустит. Потребуется — подставится под пулю, остальным хватит времени, чтобы скрутить ее и отобрать оружие. И ей становится страшно любопытно: что такого пообещал с ними сделать Ран, если им даже пуля кажется чем-то более привлекательным? Хотя лучше не знать. Вряд ли там что-то хорошее. И она решает сменить тактику. Вместо охранника дуло пистолета утыкается ей в висок. Она уверена на сто и больше процентов — Ран в конце своей устрашающей речи наверняка выдал им что-то вроде «волосок с ее головы, и вы — трупы». И не ошибается, судя по тому, как напряжение возрастает в разы. — Госпожа… Вада, — охранник сглатывает. Кадык его беспомощно дергается. — Прошу вас, уберите пистолет. — Я выстрелю, — спокойно говорит она. Мрачно ухмыляется, понимая, что со стороны выглядит сумасшедшей. То, что последние несколько дней она пребывала в полнейшей прострации, бродя по дому туда-сюда без цели, играет ей на руку — ее, похоже, и впрямь считают поехавшей. — Умоляю вас — опустите оружие, — на нее смотрят, как на опасное животное, — мы позвоним господину Хайтани… Харуми слегка дергает рукой — и смеется, когда лица охранников становятся белее мела. — Пропустите или я выстрелю. Может, даже не в голову, а в ногу, но разве это вас спасет? — она иронично улыбается. — Если выпустите сейчас — я попрошу Рана особо не гневаться. Мужчины нерешительно переглядываются. Наконец, самый старший — и, видимо, главный из них, кивает. Ей уступают дорогу, отходя в сторону. На улице Харуми требует: — Ключи. Водить автомобиль она научилась еще год назад. Делала это из рук вон плохо — и вообще не хотела учиться. Ран заставил. Ран, Ран, Ран. Харуми давит истерический смешок, ловит ключи, брошенные ей с расстояния. Забирается в автомобиль, оставляя за спиной дом-крепость. У нее получилось. Чувство свободы пьянит лучше дорогого вина — нервно трогая языком трещинку на губе, Харуми нажимает на педаль газа. Она не сомневается — охрана уже доложила Рану о том, что она сделала. Не ошибается — тот, что упорно зовет ее «госпожа Хайтани», сразу же хватается за телефон, параллельно усаживаясь в машину — вслед за Харуми выезжают еще три автомобиля. Лоб Итоши покрывается испариной, когда он докладывает обстановку, а на том конце провода повисает зловещее молчание. — Пистолет, говоришь? — наконец соизволяет прокомментировать ситуацию Ран. — Да. Мы не знаем, откуда у госпожи Хайтани оружие… — Хватит, — обрывает Ран. Мягкий смешок слетает с его губ, вызывая у Итоши оторопь и мысль о том, что хозяин тоже… Недалеко от своего соулмейта ушел. — Следуйте за ней. — Мы можем вынудить ее остановиться, — робко предлагает Итоши. — Перекрыть проезд. — Не нужно. Пусть едет. Проследите, чтобы она добралась в целости и сохранности, — Хайтани называет адрес, глядя на часы. Отведенный ему срок на спасение Цувады вышел десять минут назад. Мива, сидящая в том же кресле, красноречиво хмыкает, когда Ран сбрасывает вызов, поднимаясь из-за стола. — Все же передумал? Ты в курсе, что спасать там уже некого? Ран с раздражением смотрит на нее, беззаботно качающую ногой. — Вставай, со мной поедешь. — А смысл? — равнодушно отзывается Окаяма. — Харуми направляется туда. Мива на секунду замирает, а потом заходится в приступе хохота. Запрокидывает голову, сотрясаясь всем телом — Ран терпеливо ждет, пока веселье закончится. Его терпение заканчивается раньше — недовольно цокнув, он буднично осведомляется: — Тебе помочь? — Прости, — Мива аккуратно вытирает проступившие слезы, чтобы не размазать тушь. — Просто… Ты же сам попался в собственную ловушку! Цувада и Маки наверняка мертвы. Харуми приедет и поймет, что спасать ты их не собирался. И когда она… К концу фразы речь Мивы становится все тише, пока она окончательно не замолкает, с недоумением глядя на спокойного Рана. — Ну же, Мива, — подбадривает ее он. — Я искренне верю в твои высокие интеллектуальные способности. Попробуй еще раз. — Мы приедем туда раньше? Ран кивает, выражая согласие. — И… Ты скажешь Харуми, что люди Джанко Це убили их? А мы не успели… Мива поднимается, слегка бледнея. — Но ты же… Не пустишь ее в квартиру? — Еще попытка. — Это слишком жестоко, Ран. — Харуми хотела увидеть подругу, хотя я ясно велел ей оставаться дома. Она угрожала сначала охране, потом — себе. Последнее выбешивает меня больше всего, кстати, — Ран на мгновение сжимает челюсть, — не будем отказывать ей в желании увидеться с Маки. Пусть посмотрит. — Зная методы Джанко, тела могут быть расчлененными, — Мива предпринимает последнюю попытку переубедить Хайтани. — Мы как раз и проверим, — ухмыляется Ран, покидая кабинет. Окаяма плетется за ним, мысленно проклиная упрямство Вады. В дом Цувады сначала заходят три человека из числа сопровождающих Хайтани и Окаяму. Последние дожидаются в машине — Мива курит, выпуская дым в приоткрытое окно, в салоне поселяется стойкий запах сигарет со вкусом вишни. — Ты догадывался, что она сбежит из-под охраны? — Нет. Для меня это стало неожиданностью. — Но ты не растерялся, — хмыкает Мива. — Нет ситуации, которую я бы не смог обернуть в свою пользу. Думал, за время нашего знакомства ты уже поняла это. Когда им сообщают, что все чисто, они заходят в маленькую, но неожиданно симпатичную квартирку — Цувада и Маки переехали год назад. С порога в нос ударяет запах крови — Хайтани быстро оглядывает коридор. Хэчиро распластан на полу. Ран отводит взгляд, стараясь не думать о том, что когда-то видел нечто похожее — когда Цувада просил денег для своей сестры на операцию. Потом. Он подумает об этом позже, позже окунется в омут раздирающих на части воспоминаний. Тело Маки чуть дальше — на проходе в ванную. Раскинутые руки, лужица крови под головой. Она лежит лицом вниз, край домашнего розового халата задрался, обнажая нижнее белье. — Не помню даже, как она выглядит, — Мива встает рядом. — Я помню, — отзывается Ран, безотрывно глядя на женское тело. Милое личико, большие карие глаза, влажный, немного наивный взгляд. Истеричные жесты, часто капризно надутые губы — и детское, временами эгоистичное поведение. Трогательная забота о Цуваде. Теперь — просто труп. — У Цувады есть сестра. Нужно ее найти, — сухо роняет Ран. — Окей. Вряд ли люди Джанко ее забрали. Не знаю, что меня удивляет больше: то, что они в этот раз обошлись без пыток, или то, что прикрепили записку к собаке, — замечает Мива, глядя на бело-черный пушистый комок, забившийся в угол под столом. Совместными усилиями дрожащего щенка удается достать — записку пришлось отодрать с клочком шерсти. Испуганная собака тут же прячется обратно под стол, а Мива, демонстративно морщась, вслух зачитывает сплошные угрозы. — Ты знаешь, что делать, — Ран брезгливо поджимает губы — в записке было отмечено, что зря Хайтани не поспешил на выручку. Мива щелкает зажигалкой, и темно-серый пепел, кружась, опускается на пол. — Почему Цувада? — она растирает пепел подошвой. — Ладно офис Какуче, наши люди… — Амено охраняют, а больше никого и нет. На членов «Канто» они покусились, Харуми вне зоны досягаемости, Кимико вечно с Риндо. Цувада — единственный, кто хоть как-то был связан со мной и остался без охраны. Маки, думаю, убили просто за компанию, — Ран смотрит на часы. — Должна уже подъехать. — Неужели тебе, — начинает Окаяма, желая спросить, намеренно ли Хайтани не приставил кого-нибудь присматривать за Цувадой, но замолкает. Дверь в квартиру распахивается, и Мива с опаской смотрит на ворвавшуюся внутрь Харуми. Миг — и она видит тела, глаза в ужасе округляются, ладонь взлетает ко рту, подавляя крик. Ран тут же устремляется к ней — Окаяма прищуривается, испытывая одновременно и восхищение, и злость: скука на лице Хайтани мгновенно заменяется сочувствием. Он обнимает Харуми, крепко прижимая к себе, как самое дорогое сокровище, гладит по спутанным волосам и тихо-тихо что-то шепчет на ухо. Судя по раздающимся в ответ глухим рыданиям — слова утешения. — Почему Маки… Зачем, — Харуми всхлипывает, — что им было нужно? Зачем было их убивать?! Что они хотели? — Сделать больно, — просто отвечает Ран. — Джанко все равно, скольких придется убить и кого. Он не отступится, даже если я отдам ему «Канто». Мы останемся без защиты, и он воспользуется этим. Мива вздрагивает, когда Ран взглядом находит ее и отдает безмолвный приказ. Торопится подтвердить: — Он прав, Хару. Я еще не встречала людей хуже, чем Джанко. — Он убил их без особой причины, — шепчет Ран, насильно отрывая Харуми от себя. Утирает ей слезы, смотрит гипнотизирующе-жутко. — Потому что захотел. У Мивы перехватывает дыхание, когда она наконец видит лицо Харуми — заплаканное и бледное. Никогда — даже в зеркале после приставаний отца — она не видела столько плещущейся через край ненависти. Столько, что с лихвой хватит на весь Токио. — За то, что он сделал, я лично убью его, — обещает Ран. Нарочито спохватывается: — Но если ты хочешь, чтобы его судили по закону… Секунда, другая. Мива опускает глаза, обреченно вздыхая. Ран никогда не проигрывает — увы. — Нет, — говорит Харуми. Голос ее дрожит, но уже не от слез, а от слепой ярости. — Я хочу, чтобы они все сдохли.