Плохим девочкам везёт в любви

Мива подцепляет ногтем прозрачную пленку, сдирает ее с упаковки сигарет, достает одну и закуривает, с прищуром глядя на девчонку перед ней. Зажатая в угол, со стиснутыми крохотными кулачками, она напоминает растрепанного воробушка — и ярость, сверкающая в темных глазах, кажется смешной. Мива молча смотрит на нее, притоптывая ногой в грубом ботинке. — Что вам нужно? — не выдерживает Нана Цувада. — Чего вы от меня хотите? — Мы хотим тебе помочь. — Помочь? Нана хрипло смеется и мотает головой. — Как моему брату? Хэчиро вас превозносил. Только и рассказывал постоянно о том, какие братья Хайтани хорошие, как они ему помогли. Вы на них работаете, так? — Помочь тебе хочет Харуми Вада, подруга Маки. Помнишь такую? — Помню, — со злобой отзывается Нана. — Но мне от нее ничего не нужно. Мива присвистывает удивленно. — А Харуми-то чем тебе насолила? — Послушайте, — Нана внезапно успокаивается. — Мой брат боготворил вашего начальника. Только о нем и говорил. А потом его выбросили из… Группировки. И пусть это была его вина… Друзья так не поступают. Хайтани вычеркнули его из своей жизни, а он все говорил о них, говорил и говорил… Хвастался тем, что они придут ему на помощь в трудную минуту. Всем своим знакомым так говорил. — Хайтани не всесильны, — справедливо замечает Мива. Ей понятна обида этой девочки — ее мир рухнул, брат вместе с невестой погибли, и Нане нужно держаться за что-то, чтобы не упасть. Она выбирает держаться за ненависть. — Не в этом дело, вы не понимаете? — кулачки сжимаются еще сильнее. — Он их ждал. Надеялся. Верил! Но это ведь из-за них, да? Из-за них убили Хэчиро и Маки? Не врите мне! Я знаю, что брат ничем таким не занимался в последнее время! Значит, его могли убить только из-за прошлых дел. — Допустим. Но, Нана, как бы цинично это не звучало, сейчас тебе следует подумать о себе. Тебе ведь нужен специальный… Уход? Лечение? Мива оглядывает четырнадцатилетнюю девочку — чересчур худая для своих лет, а так — все нормально. — Не лучше ли выбрать нормальное проживание в хорошем доме? — Оставьте меня в покое. — Нана, ты не знаешь, каково живется детям в приюте. — Все лучше, чем с ними, — презрительно выплевывает Нана. Мива давит раздраженный вздох. Ребенок, полный юношеского упрямства, наивно полагающий, что со всем справится. В приютах таких любят. С такими… Интереснее. — Нана, подумай хорошенько. Тебе не обязательно жить с ними под одной крышей. На тебя оформит опекунство какая-нибудь женщина, мы ей заплатим. Как и позаботимся о твоем образовании, — Мива закатывает глаза, мечтая поскорее покончить с этим. Стоять и уговаривать какую-то малявку принять помощь, когда в городе творится черт знает что — выше ее сил. И почему Ран отправил ее? Знает же, что Окаяма терпеть не может детей. — Мне ничего от вас не нужно, — упрямо повторяет Нана, отбрасывая со лба прядь темных волос. — Ничего. — Я скажу Харуми, что тебе нужно время подумать, — сдается Мива. Лучше так, чем вывалить на бедную Ваду все, что успела наговорить эта девчонка, включая проклятия. — Я же сказала: мне ничего не надо! — Нана срывается на истерический крик. — Вы даже смириться со смертью моего брата мне не даете! Явились и чего-то требуете! Хотите быть хорошими? Загладить вину? Думаете, я так просто забуду, что вы сделали с Хэчиро и Маки? Когда крик переходит в рыдания, Мива понимает, что пора уходить. Сейчас выбежит кто-то из воспитателей — хотя проблема не в них, конечно, пара купюр — и любой здесь притворится глухим и слепым. Проблема в нестабильном эмоциональном состоянии девчонки — ее брат недавно умер, она еще даже не успела смириться с потерей, а Ран уже, желая успокоить Харуми, велел позаботиться о девчонке. — Ладно, я ухожу, — Мива выбрасывает окурок, наступая на него пяткой. Решает вернуться в конце недели — и захватить с собой Кодо. Его обаяние и улыбка безотказно действуют на всех женщин — даже таких маленьких, как Нана. Авось, девчонка сможет прислушаться хотя бы к нему. В машине она закуривает еще одну, смотрит в зеркало заднего вида — помада слегка размазалась, кончик носа от холода порозовел, — вспоминает, что Нана, убегая от нее во двор, выскочила в одной легкой блузке. — Ран, — она бессмысленным взглядом смотрит на кусок своего лица в зеркале — губы, мочка уха с крупной сережкой, к которой прижимается телефон, — девочка хочет остаться в приюте. — Причина? — В смерти брата она винит вас. Всех, — подчеркивает Окаяма, затягиваясь. Голова начинает болеть — за последние пару часов она выкурила слишком много. В машине нечем дышать — сладковато-горький дым затягивается лучше любой петли на шее, не давая вздохнуть. Хайтани молчит. — И? — Мива щелчком отправляет окурок в полет, предварительно опустив стекло. — Харуми, я так понимаю, следует сказать, что все в порядке? — Напротив. Скажи правду. — Что? — Окаяма страдальчески морщится. — Зачем? Пусть девочка успокоится, придет в себя. Я вернусь сюда через пару дней — уверена, ответ будет другим. — Нет, Мива. Ты больше не поедешь в этот приют и не будешь ничего предлагать Нане. — Это еще почему? — удивленно спрашивает Окаяма. Уж в чем-чем, а в жадности Ран никогда замечен не был. Содержание Наны — ничто в сравнении с суммами, что вскоре упадут в кошелек Хайтани. — Разве я должен объяснять тебе свои решения? — устало говорит Ран. — А разве нет? Напоминаю — мы работаем вместе! — Ты работаешь на меня. — Хорошо, пусть так, — фыркает Мива. — Но твое решение — идиотское! Предлагаешь мне сказать Харуми правду? А она ее вынесет? Ты что, издеваешься над ней? Это такое своеобразное наказание в стиле Хайтани? — Выполняй, Мива, — и Ран сбрасывает звонок. — Отлично, блять, — она невидяще пялится на мобильный в руке, изумленно шевеля губами. — Сукин ты сын, Ран! Со стоном откидывается на спинку кресла. Голова начинает болеть сильнее из-за детских воплей — автомобиль припаркован прямо возле сетчатого забора, за которым расположен внутренний двор приюта. Голая, местами стыдливо прикрывающаяся кусочками пожухлой травы, земля, несколько одиноких лавочек, какая-то ужасающая беседка, в которой сидит компания подростков — разноцветные волосы, обилие серебряных цепочек, черная мешковатая одежда. Дети помладше с визгами носятся вокруг лавочек — взгляд Мивы невольно ищет среди воспитанников тонкую фигурку Наны. Та безучастно стоит у стены здания, практически сливаясь с желтоватым фоном — голова опущена, Нана старательно изучает носки своих кроссовок, пытаясь не привлекать лишнего внимания — но все равно остается белой вороной. Потому что на Нане белая блузка и красивая юбка светлого персикового оттенка, прикрывающая колени, волосы, хоть и небрежно заплетенные в косу, выглядят чистыми и блестящими. Пока еще домашний ребенок. Нана притягивает взор не только Мивы, но и той компании за беседкой. Окаяма знает, что рано или поздно Нана сломается или Нану сломают — достает третью сигарету и закуривает, борясь с тошнотой. Когда они, ранее отдающие силы ради Шина и Айри, вдруг потеряли свои чувства? На какой дороге обронили человечность? Мива упорно затягивается, хотя в горле уже неприятно саднит — наказывает саму себя. Нану подзывает какой-то парень из той компании — вульгарным жестом, сопровождаемым громким хохотом остальных ребят. И в этот самый момент Мива отчетливо понимает, что ничего уже не вернуть. Старый Роппонги, полностью подвластный братьям — строгие правила, знакомые до боли переулки и бары с обшарпанными стульями, заброшенные площадки и прочие злачные места — все это подчинялось братьям, жило, дышало в унисон с ними. Маленький отдельный мир — стеклянный шарик на полке, в котором, если потрясти, красиво затанцует снег. Там было опасно, но все знали — соблюдай правила, и останешься цел. Своих Хайтани оберегали. Но братья выросли. Им стало тесно и скучно. И, словно капризные дети, они разбили стеклянный шар — порезались осколками оба. Порезали осколками других. Как там — мы в ответе за тех, кого приручили? Хайтани выбрали молчание. Не в силах больше смотреть, Мива заводит машину и выезжает с парковки — ей еще предстоит роль гонца, принесшего плохие вести.