Плохим девочкам везёт в любви

      Нет ничего прекрасней, чем просыпаться утром от запаха любимой еды в постели, чьи простыни еще хранят тепло тела возлюбленной, — мысль, с которой согласятся все, кроме Риндо.       Потому что звуки бряцанья из кухни и стойкий аромат чего-то кислого означают только одно — Кимико решила приготовить завтрак. Рвения порадовать Риндо у нее было хоть отбавляй, кулинарных навыков — кот наплакал.       Придумывая причину, согласно которой удастся избежать утреннего приема пищи и не обидеть Кими, Хайтани тянется за телефоном, издающим вибрацию, садясь на кровати и убирая свободной рукой отросшие пряди волос с лица.       — Уже битый час пытаюсь дозвониться до вас обоих, — возмущается Мива. — Чем вы там занимаетесь?       С кухни доносится приглушенное «черт!» и звон.       — Не тем, о чем ты подумала, к сожалению, — вздыхает он. — Чего надо?       — Очень вежливо, Хайтани. Я решила показать свою добрую сторону и великодушно предупредить…       — Что-то случилось? — тут же напрягается Риндо.       В голову лезут мысли одна хуже другой: Джанко, убийства, очередная провокация…       — Да, — Мива говорит нервным шепотом, — Ран узнал о споре и очень разозлился. Кимико лучше не показываться ему на глаза… Дней десять.       — Узнал? — бестолково переспрашивает Риндо.       — Ты спросонья всегда такой непонятливый? — шипит Мива. — Да, узнал о споре! Ну, что Кимико должна была выкрасть ключи, сфотографироваться в его новой машине, а потом вернуть их на место так, чтобы он не заметил. Ему Юруи проболтался, идиот. Он-то на Рана поставил и расстроился проигрышу… Но фотки классные получились.       — Вы охуели? — потрясенно выдыхает Риндо, когда к нему возвращается способность говорить. Пальцы сами собой сжимают простынь, нещадно комкая ткань.       — Погоди, — мямлит Мива, — а ты что, не знал про спор?..       Вместо ответа Риндо сбрасывает звонок и злобно смотрит в сторону двери. Вот и причина не завтракать появилась.       — Ки-ми-ко, — он появляется на кухне после душа, шлепая босыми ногами по полу и с удовольствием растягивая ее имя. — Чем занимаешься?       — Готовлю завтрак, — Кими задумчиво изучает содержимое ложки, которую держит прямо перед собой. — Мисо-суп с креветками.       На плите виднеется маленькая кастрюлька, источающая… Риндо принимает мужественное решение дышать через рот.       — Попробуешь? — с невинным видом спрашивает Кими, осознав, что у самой смелости стать дегустатором не наберется.       — Обязательно, — кивает Риндо, — после того, как ты поведаешь мне о споре.       Выдержки еле хватает, чтобы не засмеяться — настолько комично выражение ее лица: вмиг округлившиеся глаза и полуоткрытые губы, из которых вырывается вздох.       — Ну и кто тебе рассказал?       — Какая разница? Лучше объясни, что было у тебя в голове, когда ты решилась выкрасть ключи от обожаемой машины Рана.       — Я отстаивала свое звание, — пожимает Кимико.       — Лучшей воровки? — скептически хмыкает Хайтани.       — Нет, — морщится Кими. — Так тебе Ран звонил? Он тоже знает?       — Не звонил, но знает.       — Думаешь, он злится?       — Нет.       Кими слегка расслабляется.       — Он наверняка в бешенстве.       — Я, пожалуй, сегодня дома останусь, — бормочет она. — Приготовлю обед.       При слове «приготовлю» Риндо вздрагивает.       — Лучше съезди к Харуми, — предлагает он, — я отвезу тебя и вернусь чуть позже. И Кимико…       Она оборачивается, уже стоя в дверях ванной. В его футболке — надела первое, что под руку попалось, с кое-как собранными волосами — большая часть растрепалась, придавая ей заспанный вид, с ярко-алыми губами, на которых нет ни грамма помады — Риндо знает, насколько они сладкие на вкус.       И как на такую злиться?       — Не воруй больше ничего у Рана. Он страшно не любит, когда трогают его вещи.       — Последний раз, честно, — сдавленно хихикает Кимико.       Что-то подсказывает Риндо, что она точно скрестила пальцы на руках в момент обещания — уж больно вид у нее был довольный. В какой-то момент Кими напомнила ему ребенка, старательно поджимая губы, чтобы сдержать рвущуюся наружу улыбку — он даже хотел отчитать ее, но потом махнул рукой, — главное, что улыбается.       — Дом выглядит жутко, — все веселье пропадает с ее лица, когда Риндо останавливается перед четырехметровым забором, дожидаясь, пока его пропустят, а потом въезжает на территорию. — Хоть бы цветочки в саду посадили…       — Не успели еще.       Дом ему тоже не очень нравится — здоровенная махина серого цвета, навевающая мысли о средневековых неприступных крепостях с голыми стенами и окнами-бойницами. Тут, конечно, от средневековья ничего нет, но в целом…       — Атмосфера подавляющая, — ежится Кимико, и Риндо с ней согласен.       И, тем не менее, места безопаснее сейчас не найти. Кими торопливо идет по гравийной дорожке в сопровождении одного из охранников, стараясь расправить плечи и подавить внутреннее волнение — слова утешения не ее конёк, и она с трудом представляет, как и о чем говорить с расстроенной Харуми.       Опасения не подтверждаются — Вада, встречающая ее в гостиной, выглядит спокойной и собранной. Единственная деталь, портящая впечатление от встречи — наглухо закрытое черное платье, которое на молодой девушке смотрится жутко.       Кимико садится напротив после любезного обмена приветствиями, сразу же понимая, насколько по-разному они смотрятся со стороны. Не просто противоположные — несовместимые вещи.       — Харуми, — она не считает нужным тактично расспрашивать ее о самочувствии, притворяясь, что это дружеский визит — никакой дружбы у них и в помине нет. — Не буду ходить вокруг да около… Риндо просил меня поговорить с тобой.       Легкая улыбка трогает бледные губы. Харуми кивает собственным мыслям, глядя куда-то в сторону.       — Риндо всегда был очень чутким. По нему и не скажешь, верно? — на щеках появляется нежный румянец от приятных воспоминаний. — Но он очень помог мне понять Рана и … Поддерживал, когда я была готова отказаться от всего.       — От всего?       — От Рана.       — Он тебя пугает, ведь так? — прямо спрашивает Кимико.       — Пугает? — Харуми невесело смеется. — Нет. Я не боюсь.       — Тогда в чем проблема? Что тебя не устраивает?       — Я не такой жизни хотела.       Кимико пожимает плечами.       — Я, в общем-то, тоже. Но мы не выбираем, кем и где рождаться. И уж тем более не выбираем соулмейтов.       — Это звучит как «смирись», — хмурится Харуми.       — Нет, это звучит как «разберись в себе», — качает головой Кимико. — Хочешь другой жизни — уходи. У тебя есть шанс перехитрить Рана, и есть те, кто, рискуя навлечь его гнев на свою голову, помогут тебе. Не только друзья — и враги тоже. Но если ты знаешь, что не сможешь без него — прими все то, что идет в комплекте.       — Убийства и насилие?       — Какое тебе дело до этих людей? — грубо перебивает ее Кимико. — Прости, конечно, но… Я никогда не понимала тех, кто глотку рвет за тех, кто осознанно выбирает свой путь. Мафия будет убивать мафию, кланы будут вести войны, чиновники будут брать взятки — и все это не закончится. Ты это не закончишь.       — Но могу сделать мир чуть лучше.       — Как? Отговорив Рана возглавить преступный синдикат? Думаешь, в мире что-то изменится, если Хайтани бросит все и поедет с тобой на окраину мира наслаждаться пальмами? Его место займет другой — все будет еще хуже. Хочешь кому-то помочь — помоги тому, кто заслуживает этой помощи.       — Я спасаю не только других. Я хочу спасти и Рана тоже.       Из груди Кимико вырывается раздраженный вздох.       — Своим поведением ты только топишь его. Чем больше сопротивляешься, тем больше он прикладывает усилий, чтобы переубедить тебя — и тратит на это все свои силы. И ты не пытаешься его спасти — ты пытаешься его переделать.       — Как и он меня.       — Разве? Или он пытается открыть тебе глаза на то, кто ты? — с изрядной долей иронии уточняет Кимико. — Чего ты боишься, Харуми?       — Ничего.       — Все чего-то боятся. Высоты, смерти, безденежья… Потери себя.       А я себя, кажется, и не находила, — со смешком думает Харуми.       Действительно, кто она?       Ратующая за справедливость убийца, избежавшая наказания? Та, что осуждает действия своего соулмейта, но при этом ежедневно делит с ним постель?       Лицемерка, — шепчет собственное подсознание.       — Я боялась открыться кому-то, — негромко говорит Кимико. — Все ждала подвоха — считала, что любить меня не за что. Но благодаря Риндо…       Она осекается, замечая вбежавшего в гостиную черно-белого лохматого щенка. Настороженно замерев возле столика, он смешно дергает ухом, с любопытством глядя на нее.       — У вас есть собака? — дрогнувшим голосом спрашивает Кими.       В горле першит от подкативших воспоминаний. Если бы она знала, что у Харуми есть собака… Она бы не пришла, черт возьми!       Хочется отвернуться — но не получается.       Не смотри, — уговаривает себя Кимико. — Отвернись.       — Это собака Маки. Она так и не успела определиться с именем, — Харуми тоже смотрит на пса, — я забрала его… Он очень нервный и не подпускает никого к себе.       Наперекор ее словам щенок делает пару шагов к Кимико — подходит близко, тычется влажным носом в штанину, обнюхивая ткань.       Кимико прикусывает губу.       Это предательство, — кричит на задворках сознания собственный голос, а в ладони появляется знакомое ощущение теплой шерсти, которое не хочется терять — это все, что осталось у нее на память.       — Но ты ему, видно, понравилась, — удивляется Харуми.       — Получается, он бесхозный? Ничей больше?       Кимико тут же корит себя за этот вопрос, сорвавшийся с губ. Что значит — ничей? Харуми забрала его себе, и она, разумеется, хорошо о нем позаботится.       — Я хочу оставить его, — признается Вада. — И оставлю, конечно. Но меня он боится — наверное, потому что я тоже была в той квартире.       Щенок настойчиво прикусывает ткань брюк, затем встает на задние лапы, упираясь передними ей в колено, умильно глядит — и Кимико чувствует, как щемяще сжимается сердце.       Она-то думала — отболело. Прошло.       — Ты явно ему понравилась, — повторяет Харуми, с улыбкой наблюдая за собакой. — Кажется, он хочет, чтобы ты его погладила.       Но я не могу, — в панике думает Кимико. — Не могу!       И ведь не скажешь Ваде забрать его — потому что, по ее словам, щенок травмирован и не воспринимает ее как хозяйку.       Словно почувствовав отторжение, пес опускается на четыре лапы и бредет в угол. Кимико смотрит, как он уходит, опустив голову и поджав хвост — к глазам приливает горячая влага.       — Все хорошо? — спрашивает Харуми, замечая резкую перемену настроения у гостьи. — Кимико?       — Эй, иди сюда, — тихо зовет она собаку, игнорируя вопрос, хлопает ладонью по колену. — Иди ко мне, малыш.       Пес замирает.       — Ну, кто такой хороший мальчик? — Кимико сползает с дивана, усаживаясь на пол и не сдерживает радости на лице, когда мокрый нос утыкается ей в ладонь.       — Вы подружились, — тактично замечает Харуми спустя пару минут, догадываясь, что за внезапной чувствительностью Кимико стоит нечто большее, чем любовь к животным. Внезапно добавляет: — Ты можешь забрать его.       — Что?       — Если хочешь, конечно. Я не эгоистка, — Вада прикусывает губу. — Мне бы хотелось оставить его… Маки бы этого хотела. Но, мне кажется, еще больше она бы хотела, что ему было комфортно.       Из дома Кимико выходит с собакой за пазухой — и Риндо сначала замечает чуть повлажневшие глаза Кими, а потом — пса, когда она расстегивает куртку в машине. Щенок тут же деловито устраивается на ее коленях.       — Золотце, ты что, украла собаку? Я же просил тебя не воровать ничего у Рана.       — Очень смешно, — фыркает Кимико. — Это собака Маки, и я ее не крала. Он будет жить с нами.       Понимая, что это значит для нее, Риндо только уточняет:       — Ему что-нибудь нужно?       — Да, визит к ветеринару, — Кимико с восторгом гладит щенка между ушек, ероша мягкую шерсть. — И новое имя.       — Как насчет Коко? — предлагает Риндо, представляя, как перекосит Хаджиме, когда он узнает.       Вполне заслуженно, кстати — Ран уже дважды позвонил ему, взбешенный встречей с Коко, на которой тот настаивал на легализации части бизнеса, и — речь опять зашла о благотворительном фонде.       — И что ты ему ответил?       — Что решу этот вопрос, — буркнул Ран.       — Кандидатура уже есть?       — Есть, — неохотно сообщил брат.       И Риндо не стал расспрашивать дальше — все было и так понятно.       — Коко? Неплохо, — задумывается Кимико. — Но я еще подумаю. Эй, ты хочешь быть Коко?

***

      Ран возвращается домой за полночь, втайне надеясь, что Харуми спит. Минуты бодрствования, проведенные наедине с ней, становятся искусной пыткой — она не жалеет себя, истязаемая чувством вины и гнева, — и тем самым не жалеет его.       Смотреть на такую Харуми невыносимо. Но все же Ран смотрит — как она умирает в муках, чтобы потом переродиться и стать той, кем должна быть. И остается подле нее — улыбаясь, словно отравленный ядом омежника.       Гравий тихо хрустит под его ногами, пока Ран идет к дому, сопровождаемый молчаливой охраной. По правую руку вышагивает Итоши, назначенный в отсутствие Хайтани главным — у него нет особо выдающихся черт: острого ума, недюжинной силы или потрясающей меткости, но есть кое-что другое, намного более ценное — соулмейт и дети, двое — мальчик и девочка.       При правильной мотивации Итоши сразу понял, что обязан жизнь за безопасность Харуми отдать. Достаточно было прозрачно намекнуть:       — Говорят, дети за грехи отцов не должны расплачиваться. Я придерживаюсь другого мнения.       Совсем как старые добрые, — думает Ран, усмехаясь. — Одна из форм контроля — страх.       В доме свет горит только в холле, второй этаж полностью утопает во тьме. Отдав пальто одному из охранников, Ран поднимается наверх и заходит в спальню.       Вопреки его ожиданиям, Харуми не спит. Сидит на заправленной кровати спиной к нему, задумчиво глядя вперед — темный шелк, поверх которого в беспорядке разбросаны рыжие пряди, скрывает узкие плечи и спину.       Он подходит к ней неслышно, но она чувствует его приближение. Подцепляет одну из прядок, пропускает между пальцев — Ран давно уже пленник ее волос, спрашивает:       — Зачем ты сидишь в темноте?       — Так лучше думается, — откликается Харуми.       Бледный лунный свет заливает ее лицо, придавая ему еще большую печаль — одно из немногих зрелищ, которые заставляют Рана чувствовать собственное сердце, ставшее бесполезным куском льда.       — Ты переживаешь из-за Наны?       — Мива сказала, что она винит нас. Винит меня.       — Ты не виновата, — Ран садится рядом и берет ее руки в свои. — Точно не ты.       — В чем-то она права. Их убили, потому что они были дороги нам, — Харуми отводит глаза, рассматривая собственные колени.       Маки была раздражающей, но родной. Харуми привыкла к ней, как к собственной тени — не замечала, когда она была рядом, но теперь ее отсутствие ввергает в ужас.       — Нет. Цувада был связан со мной, — безапелляционно говорит Ран, — еще до того, как я встретил тебя. А Маки была его соулмейтом. Если кто и виноват, то я.       — Джанко, — напоминает Харуми, облизывая пересохшие губы. — Это Джанко их убил.       — Не только их, — Ран ждет логичный вопрос.       И когда в тишине звучит потрясенное «а кого еще?», он рассказывает о визите Це в «Гинзу».       — Тело Кимуры нашли дома. Ему отрезали все пальцы, — Ран останавливает сам себя — пока достаточно, — остальное тебе лучше не знать.       — Еще одна смерть, — глаза у Харуми сухие — все слезы выплаканы. — Как его остановить?       Благо, что она смотрит куда угодно, но не ему в лицо. Не видит проблеска мрачного удовлетворения — недолгого, как затмение, — появившегося, потому что Харуми наконец задает правильные вопросы.       Те, на которые у Рана уже давно готовы ответы.       — Джанко хитер и осторожен. У него прекрасные связи — пока он притворялся, будто Токио его не интересует, налаживал отношения с другими группировками, и — что важнее, — не только с ними. Майки всегда отмахивался от правоохранительных органов и чиновников, считая, что сотрудничать с ними не стоит, Джанко же прикармливал их, как собак, — глаза Рана зло блестят от осознания того, что Це давно вынашивал свой план, — и устранить его легко не выйдет.       — Но ты что-то придумал, — утвердительно говорит Харуми. — Ведь так?       — Да. Скоро состоится торжественный прием, который Джанко не сможет проигнорировать. Мы тоже должны быть там.       — И как мы туда попадем?       — Хороший вопрос, — Ран встает и подходит к окну. — Ты все еще хочешь помочь Нане?       — Естественно, — пылко восклицает Харуми. — Она отказывается принимать помощь от нас, но вряд ли откажется принять ее от кого-то другого, — многозначительно заявляет Хайтани.       — Нана не глупа. Она заподозрит что-то.       — Не заподозрит, если это будет организация с хорошим именем. Благотворительный фонд, скажем, — первый пробный камень летит в озеро принципиальности Харуми Вады, — и, конечно, мы поможем не только ей.       Харуми молча смотрит на него.       — Ты же этого хотела, — спокойно напоминает он.       — Фонд, через который ты будешь отмывать деньги?       Ран невесело смеется, поворачиваясь к ней. Подходит ближе, почти упираясь в ее колени — возвышается над ней, как нечто величественное — пирамиды Хеопса, которые рассматривают с благоговением и недоверием.       — Ты не поверишь, тыковка, но любая благотворительность строится как раз на этом. Не думай только о плохом — лучше подумай, скольким детям ты сможешь помочь, если встанешь во главе.       — Я?       — Ты. Увы, мое прошлое не позволит мне стать меценатом с порядочным именем. Сколько бы я не пожертвовал, люди все равно будут относиться ко мне с опаской. Но ты — другое дело.       — Я твой соулмейт.       — Вот именно.       Ран наклоняется к ней, выдыхает в самые губы:       — Соулмейт ужасного Рана Хайтани. Чистая и неповинная девушка, которой досталось чудовище. Они тебя полюбят. Людям нравятся кого-то жалеть.       — Может, мы мне еще синяков подрисуем, чтобы все думали, что ты меня бьешь? — не выдерживает Харуми. — Тогда они точно слезами умоются.       — Это лишнее, — улыбается Ран, очерчивая пальцем на ее щеке линию. Чувствует, что она готова сдаться.       — Я могу подумать?       — Можешь. Но ты ведь уже приняла решение? — он наклоняется вперед еще немного, давя не только словесно, но и физически.       Харуми падает на спину — кровать принимает ее в свои объятия; из груди вырывается судорожный вздох.       — Скажи, — настаивает Ран, прикасаясь губами к ее рту. И замирает, не делая более ни одного движения. — Скажи, что согласна.