Плохим девочкам везёт в любви

Чужой пристальный взгляд Харуми ощущает, как только входит в просторный зал, ослепляющий блеском хрустальных бокалов, белых свечей и позолоченных стен. Чувствует, как он упорно скользит по ней — с головы до пят и обратно. Хочется съежиться в комок, отступить назад, спрятаться за широкую спину Рана. Вместо этого она вскидывает подбородок выше, держит плечи ровнее, несмотря на чудовищную тяжесть в висках и затылке — густые длинные волосы уложены в идеальную прическу: часть заколота, оставшиеся пряди огненными ручейками спускаются вниз, мерцая сотнями серых мелких жемчужин. Платье на ней под стать — туманного цвета атлас, мягкие линии, ласкающие изгибы тела, обнаженная спина. Тонкие острые шпильки вонзаются в натертый паркет — каждый шаг налит тяжестью, но ей удается добраться до центра и даже не потерять вежливую, сдержанную улыбку. — Господин Оякимара, — шепотом говорит ей Ран. — Интересуется изобразительным искусством. Особенно ему нравится Хиросиге. Харуми кивает — задача, как и тема будущего разговора, ясна. Они проходят по залу круг, иногда останавливаются, чтобы перекинуться парой слов с гостями — шаг за шагом, медленно, — Харуми понемногу удается влиться в общество, поймать несколько воодушевляющих взглядов и скупых на тепло улыбок. Правда, от волнения ее слегка подташнивает, но это мелочи по сравнению с тем, что ожидается в конце вечера — по заверениям Хайтани, он станет последним для Джанко Це. — Я отойду на пару слов, — предупреждает Ран, глядя на высокого темноволосого мужчину в белоснежном костюме. — А это… — Брат заместителя генерального комиссара, — подтверждает Хайтани. — Будь здесь и никуда не уходи. — Поняла, — Харуми отходит к одному из столиков, украдкой оглядываясь. Ощущение пристального взгляда между лопаток не исчезает — напротив, усиливается с каждой секундой. В воздухе звенят тоскливые ноты меланхоличной мелодии, сменяясь на что-то нейтральное; разбавляются негромкими голосами гостей — многие из них собираются в небольшие группы по три-четыре человека, и разговаривают о чем-то своем. Как объяснил Ран, особого отношения к благотворительности прием не имеет. Да, сюда приглашены все, кто активно жертвует средства и поддерживает культуру во всех ее проявлениях, однако основная цель визитов у каждого разная — кто-то ищет развлечений, кто-то — выгодных знакомств. Харуми вот… Тоже. Ищет. Благотворительный фонд стараниям Хаджиме удалось открыть в короткие сроки. Сказать по правде, там почти все было сделано благодаря Хаджиме и его помощнице — резкой и вспыльчивой, с гладким каре и остроносыми лодочками. Сама Харуми только временами кивала и усиленно читала информацию, которую ей скинул Коко на почту — при одном воспоминании в висках начинает колоть. Хочется вытащить все жемчужины, запустить пальцы в локоны и помассировать кожу головы — но нельзя. Вместо этого Харуми стоит и улыбается — строго кончиками губ. — Вы пугающе прекрасны, — говорит кто-то справа от нее. — Харуми Вада? Прежде, чем она успевает удивиться тому, что кто-то здесь знает ее имя, незнакомец представляется: — Джанко Це. И кровь ударяет ей в голову, лишая самообладания — безукоризненная улыбка сменяется удивлением, даже шоком. Она знала, что он будет здесь — знала, и все равно оказалась не готова к этой встрече. — Выпьете со мной? — Джанко берет с подноса проходящего мимо официанта два бокала шампанского и протягивает один ей. Харуми беспомощно отыскивает Рана взглядом — но в толпе, от черно-белого цвета которой рябит в глазах, сложно разглядеть его силуэт. — Ваш спутник сейчас занят. Пытается обольстить господина Сэйкацу, — любезно сообщает Джанко. — А вам стоит взять напиток — знаете ли, у меня уже рука устала его держать. Вам не объяснили, что не стоит привлекать лишнего внимания? У вас такое лицо, словно вы увидели дьявола. Осталось только закричать и перепугать всех присутствующих. Напоминание о том, где они, действует как отрезвляющая пощечина. Харуми послушно берет бокал, рассеянно отмечая, что пальцы слегка дрожат. — Так и будете молчать? Я думал, соулмейт Рана Хайтани окажется особой поинтереснее. — Что вам нужно? — шипит Харуми, стараясь вложить в эту фразу все презрение и гнев, что она испытывает к нему. Образ Джанко Це после похорон практически стирается из ее памяти — вместо него Харуми на ум приходят лишь какие-то размытые, дьявольские очертания; воображение рисует то демонов, то мерзких чудищ, но вот он стоит перед ней — в черном смокинге с какой-то пошлой красной розой в петлице и сверкает идеальной улыбкой. На правой щеке вырисовывается задорная ямочка. — Вы умеете говорить, — радость Джанко такая же фальшивая, как и любовь во взгляде хрупкой девушки, стоящей неподалеку от них и смотрящей на своего пожилого спутника. — А я уж было расстроился, что придется одному разглагольствовать. Хотя поговорить я люблю. Многие вещи в мире кажутся мне занятными, и я не прочь обсудить их с такой очаровательной и беспечной девушкой, как вы. Это насмешка какая-то? — оторопело думает Харуми, глядя на показушный интерес в его глазах. Интерес к ней. — Беспечной?.. В горле пересыхает и она делает крохотный глоток ледяного шампанского. Джанко пожимает плечами. — Вы приняли бокал из моих рук. И даже немного отпили из него. Хотите, покажу вам кое-что шокирующее? — Уходите, — твердо говорит Харуми, стараясь не смотреть на него. Вместо ответа Джанко скалится и поднимает левую руку — она замирает где-то на уровне лица Харуми, давая возможность разглядеть крупный перстень с красным камнем. — Я без ума от семьи Борджиа и их тайного оружия, — доверительным шепотом сообщает Це, не переставая улыбаться. — Как говорил Родриго, — войны выигрываются не армиями и золотом, а поварами на кухнях и распорядителями званых обедов. Нужна малость — уметь влить в бочку меда каплю яда. От ужаса Харуми забывает, как дышать. Только и может, что завороженно смотреть на зловещие багровые всполохи внутри камня, под которым, вне всяких сомнений, есть полое пространство для смертоносных кристаллов. Семья Борджиа и их оружие. «Кантарелла» — смесь, содержащая мышьяк, и еще немного убийственных компонентов. — Успокойтесь, — вдруг смеется Джанко. — Я пошутил. Яд и в самом деле есть, но я ничего не добавлял в ваш бокал. Мне нет нужды убивать вас. Я хотел лишь поговорить. — О чем? — сдавленным голосом спрашивает Харуми. Еще немного — и ее и вправду стошнит прямо на пол посреди приема. — О том, что ваше место не здесь. Видите ли, прекрасная Харуми, я люблю развлечения, — Джанко подмигивает ей. — Для меня не существует рамок и ограничений — я делаю все, что захочу, не считаясь ни с чьим мнением. И в данный момент меня очень забавляет наша борьба с Хайтани. А вы, его соулмейт, очень сильно нам мешаете. — Что? Пузырьки в шампанском игриво лопаются, и ей кажется, что внутри черепной коробки происходит то же самое: мозг закипает, превращаясь в кашицу, на поверхности которой появляются лопающиеся пузыри. — Вы его сдерживаете, — снисходительно поясняет Джанко. — У меня нет сомнений: господин Хайтани мог бы давно утопить город в крови, лишь бы избавиться от угрозы, но все почему-то сдерживался. И я много думал — почему? Почему преступник, забивший в юности голыми руками человека до смерти, действует столь… Деликатно? Ран не такой, — поднимается внутри буря протеста. — Вы ничего не знаете о нем. — О, я знаю достаточно. Мы с господином Хайтани похожи. — Никогда, — выпаливает Харуми. — Уверены? — в глазах Джанко появляется насмешка. — Подумайте. Я молод и амбициозен — как Ран. В смерти Манджиро я усмотрел возможность увеличить свое влияние, вознестись на вершину преступного мира. Как и Ран. Я рос, моя дорогая, защищая свою сестру от всего, что могло нанести ей вред. Снова — как Ран, — с удовольствием перечисляет он. — Мы с ним похожи. Только я сильнее. Я предоставил свое тело и ум в пользование тьме, чтобы она не коснулась Карми. А Ран не может вынести ее в одиночку, потому и тянет всех с собой — вас, брата, друзей… Тех, кого не жалко, он жертвует. А вас использует. Вы для него — огонь… Он переводит взгляд на ее волосы, украшенные тысячами серых жемчужин. — Но любой огонь рано или поздно погаснет. Только тьма может жить вечность. — Вы больной, — с презрением выплевывает Харуми. — Вам нужна помощь, но я бы лучше с радостью отправила вас на необитаемый остров — на верную смерть. Такие, как вы, не должны находиться в человеческом обществе. — Я абсолютно здоров, госпожа Харуми, а помощь на самом деле нужна вам. И я готов ее оказать. — Просто уйдите, — с ненавистью цедит она, — мне невыносимо даже стоять рядом. — Не раньше, чем расскажу вам кое-что. Я рос в весьма необычных условиях — мой отец был криминальным авторитетом из Японии, прилетевшим в Испанию налаживать связи. Там он повстречал мою мать — набожную католичку Марию. Все детство мы с Карми наблюдали, как гуляет и развлекается отец — летает по миру, делает все, что хочет; и как яро мать замаливает его грехи. Но я был не против — пусть молится, — Джанко делает небрежный жест рукой, — если бы она не заставляла делать то же самое нас. Больше всего доставалось Карми, разумеется. Помню, какая она была в детстве: худая, с вечными синяками, никогда не сходившими с ее тела, изможденная, в простом платье — оно было у нее одно; мать не одобряла излишеств. Но все равно Кармела была самой красивой девушкой в мире. Вас бы я поставил после нее, — просто, будто констатирует факт, говорит Джанко. Замолчи, — мысленно просит Харуми. Если бы вокруг них не было столько людей, она бы давно ушла… Осознание собственной слабости придает шампанскому горький привкус. Нет, не ушла бы. Она настолько парализована Джанко, что не сможет сдвинуться с места. — А еще Мария вечно была беременна, — на его лицо наползает гримаса отвращения, — Церковь запрещает аборты. Ее я тоже хорошо помню: с огромным животом, молодая старуха, боящаяся даже собственных мыслей… Хорошо, что все беременности заканчивались выкидышами. Бокал в руке Харуми уже трясется так, что еще немного — и содержимое выплеснется наружу. — Я вообще не понимаю этой странности — все относятся к беременным так, словно они — нечто чудесное, в то время как их тела так отвратительны. Подумать только — внутри тебя живет паразит, который питается твоим здоровьем, а они превозносят это… Даже убийцы не желают жать на курок. Я проводил эксперимент, — ухмыляется Джанко. — Только десять из тридцати моих бойцов смогли выстрелить в беременную женщину, не колеблясь. Еще одиннадцать смогли сделать это после некоторых раздумий. И девять отказались. Спрашивается, почему? Харуми кажется, что еще немного — и земля разверзнется под их ногами, чтобы забрать Джанко в ад. Это было бы справедливо, но ничего не происходит, а он продолжает: — А вы, госпожа Вада, любите свою мать?.. Прерывистый громкий вздох, побелевшие от напряжения пальцы на тонком стекле, грозящие раздавить бокал. — Любите, — с удовлетворением кивает Джанко. — Тогда слушайте меня внимательно. Вот как мы с вами поступим…