Плохим девочкам везёт в любви

Харуми чувствует, что больше так не может. Ран припирает ее к стене их бездушного мертвого дома чередой искусных манипуляций, Джанко загоняет в угол угрозами, милостиво рисуя картины — одна ужасней другой — наяву. Фактически, месторасположение Харуми — на гильотинной скамье, где палач вот-вот нажмет на рычаг и косое лезвие упадет вниз. Но палач влюблен, и поэтому медлит — ждет, когда же она попросит пощады. И она готова — и просить, и признаться, и покаяться. Потому что Харуми и вправду уже больше так не может. Не выдерживает. Она ведь не из вольфрама — всего-то из мяса и костей. Проблема не в том, что она устала бороться за них — хотя и это тоже изматывает похлеще забегов, — проблема в том, что Ран не борется. А может, она все это выдумывает — и бороться просто не за что. Если бы не ее — вернее, отцовские, — идеалистические убеждения, Харуми была бы абсолютно, бесповоротно, целиком и полностью счастлива. Сидела бы в доме-крепости подобно принцессе, расчесывала бы свои рыжие волосы, перебирала драгоценности в шкатулке и радостно напевала песни себе под нос. Но вот это «если», оставшееся в памяти твердым голосом отца, постулаты, вбитые в голову, не дают прыгнуть в омут — и потонуть в нем. И Харуми, глядя на темноволосую Кимико, легко лгущую что-то любопытному пареньку со шрамом возле правого глаза, совсем немного — до одури — ей завидует. — Заходи быстрее, — соулмейт Риндо хватает ее за запястье без разрешения и тянет за собой в темное, пропахшее пылью и средствами для уборки, крохотное помещение. Закрывает за собой дверь и поворачивается — в полутьме ее глаза поблескивают влажным азартным блеском. Она воровка, — вспоминает Харуми. — Должно быть, подобные приключения приносят ей удовольствие. — Пришлось попросить Миву о помощи — у меня, к счастью или к сожалению, нет таких связей, — говорит Кимико, передавая ей сумку. — Но не волнуйся насчет нее. — Если Ран узнает, он ее убьет, — вырывается у Вады. — Не надо было вовлекать ее в это! — То есть, моя сохранность тебя не особо беспокоит, да? — хмыкает Кимико. — Если тревожишься за Миву — тогда не делай глупостей. — У меня нет выбора. Это в духе старых любовных романов, глупо, рискованно и тысячу раз самоубийственно — но у нее выбора действительно нет, — хотя бы потому, что выбор Рана она прекрасно знает. Он всегда выбирает ее. В любой другой ситуации это было бы поводом для гордости. В любой другой — но не в этой. — Есть. Ты просто не хочешь нести ответственность за сделанное в том случае, если все пойдет не по плану, — без тени жалости говорит неприятную правду Кими. — Если кто-нибудь умрет. О, кто-то точно умрет, — мрачно думает Харуми. И, справедливости ради, для спасения жизней окружающих стоит попросить Бога, чтобы это была не она. — Я как раз пытаюсь не допустить этого, — отделывается туманным ответом Харуми. Кимико в свои планы она не посвящает — а та и не спрашивает, пряча любопытство за лукавыми улыбками. Единственное, что их объединяет — братья Хайтани и, очевидно, любовь к животным, в остальном — они разные. Наверное, в будущем им удастся найти еще точки соприкосновения — но сейчас на это нет времени и желания. Харуми нервничает все сильнее — от волнения она сжимает пальцы покрепче, стискивая ремешок сумки, а Кимико напротив кажется совсем расслабленной — на пухлых вишневых губах легкая ухмылка. — Ты выйдешь первой, а я за тобой, — шепчет она. — Главное, не нервничай так и не оглядывайся по сторонам. Ты неизменно будешь привлекать внимание, и кто-то точно обеспокоится тем, что соулмейт Рана крадется по коридорам, как мышь. — Я бы сюда вовек не пришла, — огрызается Харуми таким же шепотом. — Но сбежать из того дома гораздо труднее, чем из офиса. — В прошлый раз у тебя хорошо получилось. Что? Я наслышана о твоей выходке с пистолетом. — Риндо тебе все рассказывает? — Такое он упустить точно не мог. И рассказал в поучительных целях — пригрозил, что если я выкину подобное, то он запихнет меня в подвал и прикует к стене. Хотя, — лицо Кими приобретает озорное выражение, — учитывая мое умение отпирать замки, это вряд ли поможет. — Ты этим гордишься? Своими… Талантами? — Тем, что могу вскрыть любой замок? Естественно. Потрясающе, — морщится Харуми. — Через пять минут выходи. И помни — ты считаешься кем-то вроде королевы этого места. Иди уверенно. Вот еще, держи, — Кимико снова бесцеремонно хватает ее за руку, вкладывая в ладонь что-то прохладное и увесистое. Харуми смотрит вниз, на собственные пальцы, сжимающие ключи от машины. — Откуда? — Украла у Цугивары, пока заговаривала ему зубы, — видя недоумение, поясняет: — Того парня со шрамом. — Ты его даже не касалась! — удивленно округляет глаза Харуми. — Говорю же: талант, — пожимает плечами Тагути. Ехидно спрашивает: — Пока мы ждем, не хочешь поподробнее рассказать о вашей славной беседе с Джанко? — Нет. — Очень по-дружески. Я тебе помогаю сбежать, — без зазрения совести давит Кимико. — И рискую все же оказаться в подвале — прикованной к стене. Харуми возвращает ей ехидную улыбку: — Сама же сказала — для тебя нет ничего невозможного. Кимико фыркает. — Молодец, уела. Но на всякий случай напомню: я с уродами вроде Джанко общалась побольше твоего. — Он ничего особенного и не сказал, — ложь такая откровенная, что в горле образуется комок, — болтал про то, как ненавидит беременных из-за своей матери, которая вечно ходила с животом и издевалась над ними с сестрой. — Обожаю такие истории, — цинично замечает Кимико. — Спорим, что никто над ними не издевался, а вся эта чушь — лишь маленькая прелюдия к тому спектаклю, что устроил Джанко, усадив в свой автомобиль женщину на седьмом месяце? Даже в темноте видно, как лицо Харуми — и без того бледное, — становится сравнимым по цвету со свежевыстиранной простыней. — И она сработала, — Кимико, растерявшая всю жалость в раннем детстве благодаря родителям, участливо вздыхает. — Уверена, что мать Джанко еще в детстве поняла, что ее сынок — исчадье Ада. Не удивлюсь, если мысленно она звала его антихристом и порола ремнем за освежеванные трупики животных, так что не верь жалостливым россказням всяких психопатов, Харуми. У меня тоже было тяжелое детство, но я не стала серийной убийцей, как видишь — всего-то ворую ключи от машин. — Это тоже преступление, — машинально отвечает Вада. — Не сравнивай, — досадливо отмахивается Кимико. — Так что он тебе сказал? Дай угадаю: угрожал? Выдвинул какой-то ультиматум, поэтому ты решила срочно бежать куда подальше? — Джанко не хочет, чтобы я оставалась рядом с Раном. Он считает, что я делаю его… Мягче, чем он есть на самом деле, — Харуми облизывает пересохшие губы, уничтожая остатки персикового блеска. — Не знаю, с чего он решил, что без меня Ран станет вторым Казуо Таоки. — Вообще-то, — меланхолично говорит Кимико. — Я тоже так считаю. Буду откровенна с тобой, Харуми — я тебя вообще не понимаю. Точнее, у меня есть представление того, что заставляет тебя совершать подобные действия, но… — Ты их не принимаешь, — заканчивает Харуми. — Ты бы так не поступила, верно? Кимико качает головой, и ее темные волосы колышутся в такт неровными змейками. — Сбежать из-за чьих-то угроз? Никогда. Есть большая разница между «я делаю то, что хочу» и «я делаю то, что хотят другие». Чем тебе угрожал Джанко? — Мамой. Кимико недовольно цыкает. — Разве ее не охраняют? — Охраняют, конечно же, — зло отвечает Харуми. — Но всегда есть шанс, что охрана не справится. Я не готова рисковать. Только не мамой. — И ты не сказала Рану? — Нет. Не сказала. — Почему? — Кимико хмурится, с любопытством разглядывая ее. — Ты ему не доверяешь? Сомневаешься в его способности защитить твою маму? Харуми прислоняется к стене — прохладной и наверняка грязной, но ей сейчас все равно; бессильно закрывает глаза. — Единственное, что Ран будет защищать до последнего — это Риндо и я. И в данном случае… Конечно, он приставит к ней охрану. Но моя мама… У нее есть своя жизнь, понимаешь? Работа, друзья, квартира. Я не могу заставить ее переехать в жуткий склеп, который вынуждена называть домом, бросить все — я знаю, каково это, но я — соулмейт Рана и пошла на это добровольно. Моя мама не согласится. Все, что у нее осталось после гибели отца — я, счастливо живущая со своим истинным, и пациенты. И все это исчезнет, — Ран не будет уговаривать, он заставит переехать ее силой. — Ты должна была ему рассказать, — настаивает Кимико. — Вы могли бы обсудить план действий и вместе решить, что делать. Может, притвориться, что ты согласилась на условия Джанко… — Хватит! Ты не знаешь Рана, — жестко прерывает ее Харуми. — Он никогда не согласится даже разыграть спектакль моего побега — ведь это равно унижению. Узнав об угрозах, Ран просто следил бы за мной целыми днями, уничтожив все шансы на побег. Ему нужна только я. Не моя мать, понимаешь? И это… Страшно. Осознавать, что ты — скопление всего самого-самого для кого-то, — Харуми выдыхает медленно-медленно, пытаясь успокоиться. — Ран никогда не простит твой побег. Тем более в такое время. — Я знаю. — Ты когда-то уже предавала его. Подумай, — невозмутимо советует Кимико. — Я не хочу пугать тебя, но вряд ли это хорошо закончится. — Если ты так считаешь, почему помогаешь мне? Тагути отводит взгляд в сторону, убирая прядь волос за ухо, неожиданно невнятно бормочет: — Потому что я знаю, как это — быть объектом чьей-то одержимости. От воспоминаний тело будто покрывается налетом чего-то липкого — стоит только на секунду вернуться в прошлое и почувствовать, как чужие руки тошнотворно-бережно скользят по телу, размазывая мыльную пену, и как терпко пахнет горьковатыми апельсинами. В такие моменты — когда воспоминания накатывают нежданно-непрошено, — Кимико хочется просто раствориться, исчезнуть и никогда больше не чувствовать подобного. Или — второй, но не по важности, вариант — немедленно нырнуть в теплые объятия Риндо, уткнуться носом в его темный свитер, пахнущий чем-то жженым, что так легко перебивает ненавистный цитрусовый аромат. — Все нормально? — Харуми вглядывается в ее лицо с легким оттенком беспокойства. — Да, — выдавливает Кимико. Ей просто нужен Риндо. — Осталась минута. У тебя будет пара часов, чтобы добраться до аэропорта и сесть на самолет. Но не задерживайся в той стране, куда полетишь — сразу направляйся в другую. Лучше в ту, что подальше, и где легко затеряться. Английский ведь знаешь? — На разговорном уровне, — нехотя отвечает Харуми, потому что никакой английский ей не понадобится. Она вообще не собирается покидать пределы Токио. И, как ни странно, Рана тоже. Харуми считает страшным тот факт, что Хайтани так зациклен на ней, но что еще страшнее — она с этим мирится. И ее обещание, сказанное на стерильной кухне их нового ужасного дома, останется нерушимым — она не оставит Рана. Она просто станет той, кем он хотел ее видеть. И покончит с Джанко. Кимико, не знающая о ее планах, продолжает говорить напутствия — со вчерашнего утра, когда Харуми неожиданно позвонила ей и попросила о помощи, ее продолжили терзать сомнения: тысячу раз хотелось рассказать все Риндо — он бы придумал что-то такое, что устроило бы всех, но вся соль в том, что от Рана он бы ничего не скрыл. И, даже осознавая, как далеко заходит брат и как могут быть губительны его методы, Риндо все равно встанет на его сторону. К счастью, Кимико подобной слепой любви к Рану не испытывает, потому и мыслит здраво: если Харуми так плохо в том жутком доме, если ей хочется убежать, чтобы спасти свою мать и себя, если это — ее искреннее и единственное желание, то Кими ей поможет. По крайней мере, попытается. Ведь она очень хорошо помнит свою участь пленницы и подкатывающую к горлу тошноту от бессилия и мерзости. Единственное, что настораживает Кимико — расплывчатые ответы и неуверенность в голосе Харуми, будто бы она сама не понимает, что делает. А то, с каким пылом она бросается защищать Рана, когда Кимико обвиняет его в бесчеловечности — она правда восхищается этой его чертой, но в то же время и осознает, насколько это неправильно, — заставляет ее думать, что Харуми Рана… Не так уж и осуждает, на самом-то деле? — Ты уже решила, куда полетишь? — Да… Почти. — Почти? — гневно шипит Кимико. — Напоминаю: всего пара часов, чтобы вылететь из страны! — Да поняла я, — огрызается Харуми, у которой от нервов внутри все скручивается. — Все, выходи, — Кимико осторожно приоткрывает дверь и выглядывает. — Бегом на парковку. И вид такой, будто это Ран тебя туда послал. Давай, давай… Она практически выталкивает Харуми из комнаты для персонала — в коридор, освещенный ярким белым светом множества ламп, под которым Вада сразу же чувствует себя неуютно. Каблуки ее туфель цокают слишком громко — она морщится, старательно удерживаясь, чтобы не перейти на бег, пытается идти тише — сердце колотится, как безумное, ладони мокрые. Ей никто не встречается на пути, что до невозможного странно — в офисе полно людей, снующих туда-сюда: взрослые мужчины в черных костюмах, молодые парни, одетые во что-то яркое, изредка встречаются даже женщины — но сейчас никого. Просто радуйся, что все гладко, — одергивает саму себя Харуми. Нужная ей машина подмигивает фарами, когда она нажимает на кнопку на брелоке; пальцы уже хватаются за ручку, собираясь открыть дверь, как позади слышится тихий — что свидетельствует о высшей степени ярости, — вкрадчивый голос Рана: — Ты далеко собралась, тыковка?