Плохим девочкам везёт в любви

      Кармела росла, наблюдая, как с каждым годом брат все меньше и меньше походит на человека. Черты его лица становились только прекраснее, ум — изворотливее, движения — плавнее; он учился старательно и читал большое количество книг, брезгливо морщась при виде неотесанных бандитов или уличных бродяг — с самого детства Джанко не хотел быть кем-то из них, нет.       Он хотел повелевать ими.       Его истинная натура показала себя еще в малом возрасте — он любил забавляться с бабочками, ловя и принося их сестре как подарок. Кармелу восхищала яркость хрупких крыльев, а когда первоначальный восторг утихал, подарок становился бесполезным — Джанко обрывал им крылья и наблюдал, как скоро они погибнут.       Следующей его жертвой стал пес сеньора Фернандеса, жившего в конце улицы, через четыре дома от них. Пес был старым, большим и озлобленным — немудрено, учитывая, что от сеньора Фернандеса жена-то сбежала, не выдержав побоев, — а что уж говорить о бессловесном животном?..       Пес сидел на цепи и яростно бросался на всех прохожих. Широкий кожаный ошейник при этом так врезался в его шею, что он не лаял, а хрипел, задыхаясь от бессильной злобы — все обходили его стороной, боясь, что рано или поздно ошейник не выдержит.       В один прекрасный день так и случилось. К несчастью, именно Кармела тогда возвращалась домой — собака, сорвавшись, бросилась на нее и укусила за ногу; в том месте до сих пор красовался уродливый шрам.       Ее, перепуганную до смерти и заплаканную, за руку отвел домой сеньор Фернандес, успевший выскочить на детский крик и оттащить пса. Мужчина принес свои извинения — Кармела, оказавшаяся в объятиях брата, сразу же успокоилась и простила его, — облегчение, затопившее ее при осознании, что она жива, помогло забыть обиду.       А вот Джанко ничего не забыл.       Через два дня он принес Кармеле подарок — отрезанные собачьи уши.       Пес сеньора Фернандеса бесследно пропал — его так и не нашли. Соседи судачили о том, что он все же смог вырваться и сбежать, радовались тому, что злобная животина наконец-то не будет стращать идущих мимо детей — и только Кармела знала правду.       Знала, но молчала. Собаку было жалко — она осознавала, что пес был злым не от природы, а из-за отвратительного содержания. Но Джанко, задумчиво обводя ее шрам указательным пальцем, твердо сказал:       — Так будет с каждым, кто посмеет навредить тебе. Мне все равно, кто это будет.       Тогда его слова казались Кармеле чудесными. В лице Джанко она обрела друга, брата, защитника, а после — любовника.       Джанко всегда был рядом с ней. Он утешал ее, защищал, оберегал от всего на свете — только ему она могла доверять, только он никогда не смеялся, не обижал, не предавал ее.       Его забота, граничащая с помешательством, стала душить Кармелу в подростковом возрасте. Она не совсем понимала, насколько это греховно и неправильно — ласки под одеялом, пока мать молится в соседней комнате, жадные, собственнические поцелуи украдкой.       Тогда она встретила соулмейта — мальчика из богатой семьи, которому прерогатива связать свою жизнь с девчонкой из самого бедного района в Испании не показалась чем-то прекрасным. Но связь сделала свое дело — он оттаял, и он пришел к ней — пригласил на свидание.       Ей надо было насторожиться, когда она поймала взгляд Джанко, провожающего их. Надо было!..       Но Кармела, любившая брата, закрыла на все глаза, как закрывала до этого на убийства животных, избиение слабых и другие ужасные вещи.       — Мир жесток. Мать жестока к нам, отец нас бросил, — повторял брат. — Только мы есть друг у друга. Нужно быть сильными, чтоб выжить, но не бойся, Карми: я буду сильным за нас двоих.       Ей было удобно жить, — оберегаемая, знающая, что брат всегда придет на помощь и сделает что угодно, Кармела слепо позволяла ему руководить собой.       Ее соулмейта нашли по частям в разных районах города.       Они не успели закрепить связь, но все равно — боль от утраты была такой сильной, что Кармеле хотелось наложить на себя руки. Если бы не брат, проводивший с ней все дни напролет, заботливо нянчащийся с ней — Кармелы бы сейчас не было.       Джанко вытащил ее из одного горя, чтобы запихнуть в другое.       Ей потребовалось три года, чтобы прийти в себя и начать осознавать окружающую реальность — за это время Джанко окружил себя преданными людьми, захватил власть во многих районах и протянул свои лапы в Японию. Он отыскал их отца, все еще сохранившего авторитет среди якудза, и, невзирая на свое происхождение, смог укрепить свое положение — при помощи денег и ужасных планов, которые он с радостью претворял в жизнь.       Все изменилось для Кармелы окончательно, когда для прикрытия Джанко велел ей несколько часов в день проводить с лидером «Коку» — они делали вид, что встречались, потому что слухи о запретной связи уже расползались по Токио.       Мужчина, ставший ее фиктивным ухажером, оказался приятным, несмотря на послужной список, человеком. Его соулмейт погиб давно, и он мог разделить чувства Кармелы. А еще он никогда не смотрел на нее, как на грязную — так, как смотрели люди Джанко; они слишком боялись босса, чтобы позволить себе что-то лишнее — но Кармела видела в их глазах осуждение и брезгливость.       И ведь им не объяснишь, что она вовсе не хотела этого! Что в последние месяцы она с остервенением терла тело жесткой мочалкой, стремясь смыть с себя запах брата, что одно его прикосновение буквально парализует ее, как смертоносный яд.       Любовь к Джанко превратилась в жгучую ненависть, мешавшую ей есть, пить, дышать и жить. Нужно было что-то сделать — но что? Стоит ей только причинить вред брату, как его люди потом вдоволь отыграются на ней. А вот с поддержкой кого-то не менее могущественного…       Кармела усиленно изображает радость на лице, когда Джанко возвращается в дом — непривычно довольный и в веселом настроении.       — Скучала, моя милая сестренка? — он наклоняется, чтобы оставить поцелуй на ее щеке. — Как поездка в салон?       — Хорошо. Чуть обновила прическу, тебе нравится? — фальшиво отвечает Кармела.       О, как она ненавидит этот свой заискивающий тон и вечное притворство. Но Джанко любит, когда она ведет себя так — он ясно дал понять, что ей можно говорить, а что — нет.       — Ты всегда прекрасна, моя красавица, — брат разглядывает ее с улыбкой. — Ужинала?       — Еще нет, ждала тебя. Ты сегодня радостный, — не выдерживает Кармела, пока Джанко ведет ее под руку в столовую, насвистывая мелодию. — Какие-то хорошие новости?       — Да. Я кое-куда съездил, — он помогает ей усесться, занимает место напротив и берет бокал, — место неприятное, напоминает наш старый дом в Испании.       Кармела озадаченно раскладывает салфетку на коленях. Дом в Испании? Она помнит грязь, пыль, нищету и кучу детей, бегающих на улице.       — Но поездка оказалась продуктивной. Она принесет большие плоды в будущем, — подмигивает Джанко. — Давай не будем о делах за столом. Ты же, напротив, сегодня какая-то тихая. Все в порядке?       Его взгляд — изучающий, ядовитый, — сверлит ее с упорством хищника, поджидающего добычу.       Иной раз Кармеле кажется, что Джанко — какой-то новый биологический вид, иначе откуда у него сверхъестественное чутье и ужасающая жестокость? Она уверена, если бы не его брезгливость — он бы разделывал врагов на мясо и с удовольствием ел бы его.       — Все хорошо, — Кармела берет свой бокал, вынуждая брата сделать то же самое, — просто немного устала. Голова разболелась.       Она и вправду болит — от напряжения и страха. Джанко осушает бокал мелкими глотками — его любимое вино, Кармела специально приказала подать его, чтобы у брата не возникло желания отказаться от спиртного; а она с ужасом ждет, когда же яд подействует.       Ждет, когда в глазах брата появится осознание того, что любимая сестра предала его. Вонзила нож в спину.       Ее подташнивает — желудок скручивается в комок, пальцы трясутся так, что она ставит бокал на стол, чтобы не пролить содержимое, наблюдая, как брат сначала заходится в кашле, пытаясь вытолкнуть что-то из легких, потом — валится на пол, хватаясь за скатерть и утягивая часть посуды за собой.       Кармела с опаской смотрит на дверь — не прибежит ли на грохот прислуга?..       Но никто не спешит войти в столовую, несмотря на громкие хрипы Джанко. Он цепляется за жизнь с таким упорством — пытается доползти до телефона, который оставил в дальнем углу комнаты, но обмякает где-то на середине и смотрит на Кармелу с мольбой в глазах.       А затем подзывает ее к себе слабым взмахом ладони.       — Пожалуйста, — вычленяет она одно слово из невнятного бормотания и клокочущих звуков.       Подходит ближе, опускаясь на колени — Джанко тянется к ее пальцам, сжимает их, прося сделать то же самое. Слезы струятся по ее щекам — и Кармела не понимает, от чего они: от облегчения или жалости?       Последним, что Джанко говорит, становится:       — Я всегда знал, что тот, кто убьет меня… Это будешь ты, сестренка.

***

      — Эти похороны повеселее, — отмечает Кимико вслух, не боясь услышать недовольное шиканье.       Никто и слова не скажет — на лицах почти всех присутствующих нет и намека на скорбь: многие безумно рады, что Джанко наконец-то покинул мир.       В толпе можно услышать перешептывания «неужели сдох» и «надеюсь, он мучился».       Кармела с бледным лицом, закрытым вуалью, стоит чуть поодаль, в окружении охраны — ее заботливо поддерживает под руку жених, так и оставшийся лидером «Коку», — в тот день он доказал свою полезность тем, что первым ворвался в дом и устранил верных Джанко людей. К нему присоединился Ран, Риндо же направился в офис Це — наводить порядок там.       Лишившись лидера, большинство из подчиненных Джанко покорно приняли новых правителей — ничего другого им и не оставалось, выбор был невелик: Ран поставил шикарные условия — или согласие, или смерть.       В день смерти Джанко вместе с ним умерло около сотни человек. Улицы Токио были залиты кровью, которую быстро смыли дожди — кроме них, никто по убитому не плакал.       — Может, будем вести себя приличнее? — яростным шепотом отвечает Харуми.       — А смысл? — округляет глаза Кимико. — Тут одни бандиты. Пусть видят, что бывает с теми, кто лезет не туда. Ты вообще должна была явиться в красном платье. Хотя…       Она бросает хитрый взгляд на голову Харуми и любуется.       — Это тоже весьма красноречиво. Ран молодец, нацепил красный галстук, — Кимико восхищенно цокает языком. — Всегда восторгалась его наглостью. Не ты выбирала случаем?       — Не она, — отвечает вместо Харуми Ран, подходя ближе. — Думаю, пора ехать. Где Риндо?       — В машине, разговаривает по телефону, — Кимико беззаботно взмахивает рукой, и плотнее запахивает пальто. — Жду не дождусь, когда окажусь в солнечной Италии.       — Не сгори на солнце, — непринужденно советует Ран.       — Хорошего отдыха, — искренне говорит Харуми. — Надеюсь, за неделю вы успеете как следует расслабиться.       Кимико пожимает плечами.       — Я бы и не летела, но Риндо уцепился за эти рекомендации врачей, и решил во что бы то ни стало следовать им. По утрам я ем полезный завтрак, — она жалобно кривится, — честно говоря, я лечу в Италию, чтобы съесть пиццу.       — Всегда знал, что с тобой что-то не так, — ехидно подмечает Ран. — А в Париж вы полетите, чтобы ты поела круассанов?       — Не завидуй, — Кимико щурится. — Лучше бы ремонт в доме обновил, у вас там жутко, как в склепе.       — Мы уже занимаемся этим, — Харуми прячет улыбку, — я выбираю подходящие варианты.       — Но никакого бежевого, я надеюсь? — настораживается Кимико.       — Вернетесь — и сама увидишь, — бесцеремонно обрывает ее Хайтани. — Поехали, меня Коко уже час в офисе ждет.       — Мы поедем за вами, Риндо надо что-то забрать оттуда, — Кимико оглядывается на парковку, — там и попрощаемся.       Она с удовольствием смотрит, насколько велика разница между похоронами Манджиро Сано и Джанко Це — на первых Ран уводил Харуми в машину, и Кими казалось, что она не хочет ехать с ним. Сейчас же — ее глаза в удивлении расширяются, — Вада усаживается в автомобиль сама, и не на пассажирское сиденье, а за руль.       Ран, умело скрывающий обеспокоенность ее безопасностью, устраивается рядом, что-то говоря Харуми на ухо, от чего та мгновенно краснеет.       — Прямо как в старые добрые, — Риндо подходит сзади, обнимая ее. — Хару раньше постоянно краснела, как помидор — Рану нравилось ее смущать. У них продолжаются уроки вождения?       — Я тоже хочу сесть за руль.       — Да что ты говоришь?       — В Италии. За руль кабриолета.       — Еще чего, — Риндо разворачивает ее к себе и щелкает по носу. — Ты наказана, забыла? Нечего было участвовать в этом дурацком плане, еще и Миву подставили.       — Она нас сдала, вообще-то!       — И правильно сделала.       — Еще премию ей выпишите.       — Ран уже, — смеется Риндо, утягивая Кимико в сторону своего автомобиля. — Поехали, золотце. Если не пропустишь ни один завтрак — так и быть, разрешу сесть за руль в Италии.       Он бросает последний взгляд на машину Рана, оборачиваясь: Харуми в этот момент смеется, и картинка должна быть дикой, учитывая то, где они находятся, но в груди Риндо теплеет — он искренне рад видеть ее такой, в конце концов, она ему — почти что младшая сестра.       — Прекрати мне указывать, — в то время пытается строго произнести Харуми. — Я прекрасно умею водить и могу делать это самостоятельно.       — Чем тебя так не устраивает личный водитель? — Ран зло стучит пальцами по приборной панели. — Ты специально испытываешь мое терпение?       — Разве оно не безграничное? — серьезно спрашивает Харуми, глядя на него.       Хайтани открывает было рот, чтобы ответить, как до него доходит — издевается.       Он наклоняется к ней так близко, что их носы соприкасаются.       — Ты что же, — Ран проводит указательным пальцем по ее щеке и останавливается, достигая краешка губ, — меня провоцируешь?       — Нет, — шепчет она, повторяя его жест, — пытаюсь доказать, что вполне способна на самостоятельное передвижение.       — Предыдущая твоя попытка плохо закончилась, — в его глазах растекаются золотом опасные искры назревающего пожара.       — Разве? — пародирует она его тон, оглядываясь на кладбище. — А, по-моему, все как раз сложилось удачно. Джанко мертв.       — И я безгранично рад, что его убила не ты, — сухо отвечает Ран, отстраняясь. — Как бы мне не хотелось научить тебя смотреть на мир трезво, я не хочу, чтобы ты пачкала свои руки в крови.       — Но они уже запачканы.       — Ты защищала меня. Это была почти что самооборона.       — Да, верно, — Харуми вздыхает, разглядывая свои ладони — обручальное кольцо подмигивает ей ослепительным бликом. — Но все же я собираюсь загладить свою вину, насколько это возможно. Мой фонд…       Она с уверенностью говорит о том, что собирается сделать — и Ран одобрительно кивает.       — Знаешь, — Харуми поворачивается к нему и смотрит прямо в глаза. — Тогда… Мне было больно, и я не понимала, за что ты так со мной. Иногда мне казалось, что ты хочешь меня уничтожить.       — Не тебя, — мягко произносит Ран, поправляя рыжий локон, — а ту слабую, неуверенную девочку, которой вбили в голову, что мир делится на черное и белое. И ведь у меня получилось?       — Да, — Харуми смотрит в зеркало заднего вида, поправляя золотой ободок, украшенный жемчугом — выглядит как корона. Сидит как влитая.