Меня не изменить

- Хорошо, что Паша не запалил, что я пьяна, - повторяла Шура уже в который раз, держа Диму под локоть и смеясь. - Да, удивительно. Учитывая ещё, что ты выпила больше меня. - Неправда! – воскликнув это, девушка тут же споткнулась. - Ты это лучше своему равновесию скажи, ага. Вино они сначала не могли открыть, и Шура уже думала отбить горлышко бутылки своим ножиком. Она сказала, что уже такое проделывала и пролила всего с бокал, но не без жертв же. Зашли в магаз за мороженкой – Дима захотел, а девушка посмотрела на него, как на безумца – и так холодно! Шура решилась спросить: “А у вас есть штопор?” - “Есть. Но нечестно: штопор наш, а вино нет”, - но продавщица всё равно сразу выложила ребятам штопор. Дима тогда ещё ей пятьдесят рублей пытался всунуть в благодарность – как раз последняя мелочь осталась, потому что и правда - штопор - великое дело, а они у неё только мороженку взяли. Но она отодвинула руку парня. «Золотая женщина», - вынесла вердикт Шура, когда они вышли из магазина с открытой бутылкой под курткой. Одной бутылкой дело не ограничилось. С дешёвого вина – на вкус горькой виноградной водички – сносило капитально, но Дементьев старался не давать Шуре много. И всё равно она потом уломала его на вторую бутылку, которую почти целиком сама и осушила. - Продавщица так на нас глазами сверкала – заметил? - Ага. Ну блин, два подростка хотят напиться, она могла ещё и паспорт попросить. - Да ну, вино ж уже купили, тем более не у неё, а она только спасла растерянные души. - Плюс ещё мы парень и девушка, подумала, наверно, что для прелюдии. - Лол просто. - Ты говоришь, как Слава. - Кто? - Да одноклассник один… Короче, есть такой чувак, - Дима сделал три глотка и отдал вино Шуре на растерзание, - барыжит. - Опа. А сведёшь с ним? - Что? Ты… - Ну, я ж говорю, школка моя просто прелесть. Недавно в мужском туалете директор словил парней на курении, а они и глазом не повели. Открывают одну из кабинок: «Да что вы на нас гоните, посмотрите вообще, что тут творится», а там девчонка пацану минет делала. Так ни один из них даже не заметил, что на них пялятся четыре человека, в том числе и директор! Мужик только глаза вылупил и аккуратненько вышел из туалета без лишних вопросов, приговаривая: «Мда…». С тех пор он вообще туда не суётся, хватило, видимо, впечатлений. - Бля… Дай-ка бутылку. Я думаю, он неплохо так забухал после этого инцидента. И мне, пожалуй, надо чуть-чуть после такой стори. Слушай, а директор вообще, что ли, не в курсе, что в его школе творится? - Да в курсе, только пытается – поправочка, пытался – строить из себя главного. Но его давно никто не слушает, он просто как представительское лицо заведения работает. - Заведения… Звучит… - Ага, но ведь правда: притон, бордель – что угодно, но только не школа. - И всё-таки, неужели тебе не хочется оттуда уйти? - А зачем? Там я хотя бы уже знаю правила игры. Да и в новой школе будет новое дерьмо, так что уж лучше оставаться на месте. Костя заболел. И мало того, что оставил Алёну справляться со школой в одиночку, так ещё запрещал навещать его, мол, заразит. Два дня Роднова так и делала как послушная девочка, но на третий день не выдержала. Накупила так любимые Костей апельсины, взяла бананов и шоколадку и решила наведаться. Потому что ей необходимо было хотя бы просто увидеть его, а лучше и обнять, и поцеловать, и плевать, что может заразить, ну что за бред. Два дня не прошли впустую – для тех, кто окружал Алёну. По крайней мере, так казалось, потому что вид у всех был наполовину пришибленный, и вели люди себя странно. Нина погрузилась в себя и не разговаривала даже с Димой, огромные круги под глазами, осунувшееся лицо. Дима в свою очередь был не в меру активен и будто чем-то взбудоражен. Гриша возобновил свою деятельность отличника, когда ему сообщили, что он отстаёт от Алёны. Снова начал свою немую борьбу, противостояние, которое не приносило ему никакого удовлетворения, девушка это видела. Селентьев постоянно косился на неё, а когда, почувствовав взгляд, Роднова поворачивалась, не отводил глаз и произносил одними губами: «Чернушка». Алёну передёргивало от холодка, бежавшего по спине в такие моменты. Но она не желала разбираться, к чему это, и разговаривать с Гришей после его визита к ней. Она его даже избегала. А Гриша словно и не замечал, вечно крутился со Славой, они вместе уходили с уроков и прогуливали классные часы. Школа уже начинала обсуждать новогодний концерт, уже середина месяца на носу, а программа не составлена. Алёна, как всегда, не хотела нигде участвовать, но в этом году она попалась. Ведь девушка клятвенно обещала в девятом классе, что уж в следующем учебном – то есть уже в этом – обязательно поможет классу блеснуть. И теперь её поставили в спектакль, любовный. Прекрасно, блин. Так ещё и дали ей роль одной из сучечек, а главной героиней – милой тихой девушкой - сделали девчонку из параллели. И кто же это оказался? Даша – самая что ни на есть стерва, та, которая «запомнила» Алёну, когда та выгнала их с подружкой из туалета в день обрушения раковины. С тех пор они не пересекались, но вот время пришло. Даша вела себя на людях вполне мило – при учителях, а когда их оставляли одних хоть на минуту, начинала строить из себя недовольную королеву, которую все должны обласкать. Самое печальное, что при её капризах и заносах никто ей слова поперёк не говорил. Да и Алёна помалкивала, она только избавилась от проблем с Селентьевым и Дементьевым, так ещё новую беду на голову искать – нет, спасибо. Ещё не определились с главной ролью среди парней, так что репетировали без этого. Парни, конечно же, отказались сразу, а их заставить практически невозможно, не то что девчонок, так что кандидатов было немного – то есть ноль. Хотя преподаватели перешёптывались насчёт Дементьева и Афанасьева, но один ръяно и удачно избегал подмостков, а другого и вовсе не пребывало в поле зрения. Ввиду второго обстоятельства всё-таки пытались отловить Диму – уж очень он был харизматичным и хорошо держался на публике, а учительница литературы хвалила его хорошую память и выразительность при чтении стихотворений. Костя приврал своей девушке, что совсем не выбирается из дому. Даже на вопрос о покупке еды отвечал, что заказывает. Неправда, конечно. Но даже выходя в магазин, он не платил. Маленькое клептоманство, которое слишком затянуло парня – не то чтобы азарт, просто кайф от халявной выгоды. Да его ещё будто ангел-хранитель воров берёг – он мог утащить целую коробку энергетиков и его не палили. А зимой и того удобнее – в куртке карманы большие, так ещё и под неё много помещается. Зачем платить, когда можно просто взять необходимое? Тем более что это мелочи. Три пачки чипсов или коробка энергетиков – хуже от неимения этого товара потребителю точно не станет. Другое дело с бухгалтерией магазина, но это их проблемы. Не попадайся – вот и всё. Быть на виду и оставаться невидимкой – для подростка такое раз плюнуть. Ведь никто этих детей не замечает. Застряв между ребёнком и взрослым, они остаются никому не нужными, одинокими и потерянными для общества. Возраст мимимишного дитяти вышел, а чего они добьются – ещё неизвестно. Они никто и никем остаются столько, сколько захотят. Никто не вправе заставлять человека делать выбор, который ему не нравится. По крайней мере, в подростковом возрасте. Это период абсолютной свободы, когда за большинство проступков можно остаться безнаказанным. Почему бы этим не воспользоваться? Потом нельзя будет и этого. Сейчас сам позволяешь себе наслаждаться. Те, кто в таком возрасте выбирают клетку, или не борются за свободу – элементарные слабаки. Загнутые, загнанные, общество использует их, вертит, как вздумается, чтобы взрастить достойного своего члена. Но если надоело – можно плюнуть им в лицо – и они не посмеют плюнуть в ответ. Они боятся. Боятся того, что отклоняется от нормы. А подростки по своему определению отклоняются от нормы. Это не значит, что они поголовно психи, дебоширы и преступники. Это означает лишь то, что они имеют право пользоваться предоставленным им благом – юностью, которая никогда не повторится. Именно поэтому, подкрепившись баночкой газировки и спрятав палку колбасы и батон хлеба во внутренний карман парки, Костя пошёл к электричкам. Он стоял на платформе в самом конце и ждал. Проехал один поезд. Затем второй. Всё не то, не то. Наиболее комфортным был бы красный ЭД, и вот он приехал третьим по счёту. Афанасьев уже весь извёлся и прошёлся по платформе туда сюда раз десять, пытаясь согреться. Надел перчатки, вытащив руки из карманов, натянул покрепче шапку, проверил прочность уложения продуктов в карманах и стал ждать, пока поезд остановится совсем. Проверил заднее окно – никого. Все люди, которым было нужно, зашли, двери сейчас закроются и поезд тронется. Уже трогается. Внезапный манёвр – и парень уже прыгнул на задний прицеп поезда, ухватившись руками за балки. С платформы заорали, в основном женщины преклонного возраста: - А ну слезай! - Какой наглец! Чего удумал, слезай немедленно! - Звоню в полицию! Когда поезд немного разогнался, парень развернулся к этим орущим воронам и, показывая фак одной рукой, заорал сам: - Пошли вы к чёрту! Поезд набирал скорость, кричащие бабули удалялись в пространстве, недовольно размахивая руками и всё ещё что-то вереща. Афанасьев только смеялся. Он опустил голову и смотрел на проносящиеся под ним рельсы. Выставил одну ногу вперёд. Потом совсем сел на зацеп и держался руками за его края, осматриваясь по сторонам. Стемнело. Москва загорелась тысячами огней. Мосты, высотки, фонари – не видно звёзд, но зачем они нужны – в городе, в котором электричество делает ночи оранжевыми и живыми. Электричка стала приближаться к следующей станции. Костя выглянул вбок – проверить принимал, но ментов и служащих не было. Тогда парень дождался полной остановки поезда и слез, отошёл в сторонку и закурил. Пытался не привлекать к себе внимания, глядя по сторонам и делая тяжку за тяжкой, стараясь даже не глядеть на электричку. Так увлёкся своим концертом «моя хата с краю, ничего не знаю», что еле успел вскочить на поезд, когда тот, наконец, тронулся. На этот раз Афанасьев решил прокатиться на крыше. И только он стал подниматься, как в окошке появился человек. - Блять, - выругнулся парень и быстрее стал карабкаться наверх. Его уже заметили, но это значит только, что придётся быстро спрыгивать на станции и мчать во весь опор, либо поскакать по поездам. Второго совсем не хотелось – зима, скользко, можно хорошенько навернуться. Хотя по такому льду и по земле небезопасно. Но времени на другое не останется. Костя залез на крышу, но там уже кто-то был. - А! Блин, парень, ты меня напугал! Мальчик на вид лет двенадцати лежал на металле, кутаясь в капюшон. - Фак, как же холодно! – крикнул Костя. - А ты что думал – руф, зима, все дела. - Я не заметил, как ты забирался. - Я уже две станции на руфе валяюсь – у «Аэробуса» принималы были, я и затаился. - Я их не заметил. Я там садился, хах. - Они, возможно, в поезд зашли. - Точно. - Я Лёша, - мальчик протянул голую ладонь Косте. - Я Костя. Парни еле перекрикивали ветер, который забирался во все неприкрытые уголки, пробирая до дрожи. Удивительно, что их ещё не сдуло. Говорить было почти больно – весь рот морозом обдало. Слышно было ещё хуже за счёт того, что Лёша прикрывал лицо капюшоном, а Костя укутался по самые глаза шарфом. - Давно катаешь? - Что? - Давно цепляешь? - Лет с девяти, - ответил мальчик. - Ого. А тебе сколько сейчас? - Чёрт, станция. Слезаем. - Ты без перчаток, что ли? - Потерял. - На одну мою. - Да ладно, мне нормально. - Я сказал – держи. - Спасибо… - Кстати, надо сказать: там помоха. - Блииин. Что за невезение. - Надо ссадиться чуть раньше. Спрыгивал когда-нибудь с поезда на ходу? - Пару раз – и эти пару раз не особо удачно. Я тогда с друзьями был – на руках меня потом несли. - Чёрт, ладно, постараемся аккуратно. Неохота в ментовке торчать. - А часто ты там бываешь? - Не особо. Потому что следую главному жизненному правилу. - Это какому? - Помаши помохе! – весело предложил Костя, и ребята, улыбаясь во весь рот, помахали помощнику машиниста руками без перчаток. Мужчина пригрозил им кулаком. - Так какое твоё главное жизненное правило? – переспросил мальчик. - Не попадайся! – крикнул Афанасьев и вслед за этим: - Прыгай! Костя спрыгнул первым, поезд уже настолько замедлился, что почти остановился. Лёша боялся. - Не ссы, малой, я тебя придержу! - Окей. Со страхом в глазах, но мальчик спрыгнул, пошатнулся, Костя его придержал, как и обещал, и взял за руку. - А теперь дёру! Тут уж малому ничего объяснять не пришлось. И парни побежали по рельсам. - Я тут знаю выход. Иди за мной. Ребята быстро забрались под платформу и пролезли в дыру, которая там была. Выбежали на улицу и завернули в один из дворов. Промчавшись два таких, остановились, тяжело дыша. - Неплохо, парень! – Костя дал мальчику пять и пожал руку, похлопав по плечу. Лёша засмеялся. - Да, круто. И тут у него заурчало в желудке. - Эх… - Ты когда последний раз ел. - Эээ… Вчера… - неуверенно ответил пацан. - Идём. Парни сели на лавочку, и Афанасьев достал из-под куртки колбасу и немного мятый батон. - Ешь, что ли. Только извини – ножа нет. - Ты серьёзно? – глаза Лёши засветились. - Да ешь, у меня недостатка в пище точно не наблюдается. Мальчик начал жадно уплетать угощение, разрывая обёртку колбасы зубами, даже не обращая внимания, когда съедал маленькие её кусочки. - Уже поздно. Твои родители не волнуются? – спросил Костя, посмотрев на время. - Да нет. До двенадцати лучше быть дома, а так неважно. - Ладно. - Так что, ты придёшь сегодня? - А кто? - Спартак, как обычно. - А там не все ещё передохли разве? - Хах, мозги всем поотшибало, но тупицы живучие. - Меня тут запрягли кое-чем, но постараюсь к пяти быть. - Супер. Мы тебе биту прибережём. - Да ладно, я давно рукопашкой не рулил, даже отвык как-то. Восстанавливать надо. - Окей, тогда на связных. - Ага. Дима положил трубку. Всё-таки его словили участвовать в спектакле, поэтому после уроков он должен был явиться в актовый зал. Парень почти зубами скрежетал от этой новости. И вот именно сегодня собиралась давняя компания. Если будут задерживать, надо придумать какую-нибудь отмазу и свалить. Ребята собираются на Дмитровке сегодня, а туда ещё доехать. - Дементьев, и не смей сбегать, слышишь? – крикнула ему классная с другого конца коридора. - Конечно, Клавдия Александровна. Женщина кивнула и пошла дальше, а Дима от досады сжал кулаки. Кретинское представление, спектакль, празднование. Каждый год один и тот же чуть переиначенный отстой, который скачет по классам. Учителя выряжаются нелепыми зверушками и ставят сказку, пропагандирующую свет обучения, а детей запихивают в мерзопакостные любовные постановки, которые нахер никому не сдались. Нет, есть, конечно, ученики, жаждущие порадовать школу своими пиздостараниями, корча из себя на сцене невесть кого. Но как же это выглядит убого, по мнению Димы. А теперь он сам окажется среди них. Одно утешение – там будет Роднова, с которой можно неплохо пообщаться. И под общением Дима здесь понимал прессинг исподтишка. В открытую он никогда над ней не издевался, оставив эту прерогативу Грише, но сейчас никто не трогает блондинку, и стало слишком скучно. Нельзя сказать, что Дементьев всегда пребывал в растерянности и чувстве вины, когда ребята стебались над Алёной. Влившись в компанию и приняв то, что Роднова с ним поступила элементарно некрасиво, он стал даже удовольствие получать от того, что видел. Это Алёна, на самом деле, кинула его, отказалась от друга, отринула его, она отрицала его рядом с собой, поэтому он ушёл, и, по правде говоря, здесь нет его вины. Да, девушке было плохо, но она поступила неправильно и вполне справедливо расплачивалась за свою ошибку в одиночку. Дима готов был быть с ней, но она не готова была быть ни с кем. Одиночек нельзя судить за то, что они боятся общества или не хотят в нём пребывать, но одиночек изначальных. А Роднова отказалась от верного товарища. Она сделала ему больно. Парень давно смирился с этой мыслью – потому что другого объяснения тому паршивому ощущению внутри, когда Алёна закрылась в себе, он не находил. Не просто подруга – первая влюблённость, она предала его, изменила ему с ненужным одиночеством. - Привет, Алёнушка! Какими судьбами? – наигранно дружелюбно поприветствовал девушку парень, когда вошёл в зал. Он уверенным шагом подошёл к сцене и забрался на неё в один прыжок. Всё это время Даша внимательно следила за ним, что не открылось от глаз Родновой, и она, закатив глаза,фыркнула: сразу на Дашино внимание к Диме и на слова парня. - Ну что ты, одноклассница моя дорогая, не рада меня видеть? – Дементьев подошёл ближе и стал прямо перед Алёной. Она не смотрела на него. Тогда парень прошептал: - Я всегда рядом. Затем отошёл знакомиться с другими участниками спектакля. После напряжённой – для Алёны – репетиции девушка зашла в магазин за фруктами и решила заявиться к Косте. Поднялась на его этаж и уже предвкушала родные глаза и объятия. Девушка позвонила. Никто не ответил. Тогда она ещё раз нажала на кнопку звонка. Прислушалась – ни шороха за дверью. Роднова стала стучать, громче и громче, но никто не отвечал. А телефон и вовсе был отключен. Девушка пребывала в небольшом шоке, а от разочарования почти готова была расплакаться. Она топнула ногой и кинула апельсином в Костину дверь. Оранжевый фрукт отскочил и прокатился вниз по лестнице. Алёна смотрела, как он скатывается от ступеньки к ступеньке, подскакивая в темноте. Потом сжала губы и пошла к себе, по дороге пнув апельсин ногой. Может, Костя вышел в магазин или его отец приехал и повёз его куда-нибудь, или парень мог пойти в поликлинику за справкой. Точно! За справкой пошёл! Алёна могла бы сходить с ним, если бы он сказал… А возможно, он просто раньше пошёл, чем у неё репетиция закончилась, там же разное время приёма у врачей, прикреплённых к разным улицам. Ничего такого. Потом к нему сходит. А сейчас можно и уроки сделать. Всяко полезнее, чем задаваться бессмысленными вопросами, на которые можно найти здравые и реальные ответы. - Граница – предохранительный клапан цивилизации. Гриша сказал это, когда Алёна была с ним на кровати на окончание девятого класса. Эта фраза стёрлась из её сознания на долгое время. Это была цитата из фильма «Трасса 60». Сейчас девушка пересматривала этот фильм, заедая тревогу по Косте сырным поп-корном. Если бы она курила, пол пачки сигарет уже бы не было. Что происходит? С Димой, Гришей, Костей – со всеми? Кто они такие? Алёна впервые задавала себе этот вопрос? Кто же они такие, на самом деле? Раньше Дима был другом, затем осознание его личности для Родновой потерялось во тьме восприятия, смазанное их связью в подъезде. Гриша всегда был подлецом и ублюдком, но ведь нет чёрного и белого – это выдумки для детских сказок. Селентьев спас её от изнасилования, не воспользовался её слабостью на выпускном. Довольно значимо. Даже в сказках тёмная сторона – обычно жертвы обстоятельств. Им просто никто не помог. Поэтому Алёне понравился новый фильм «Малифисента» - тёмное и светлое смешалось, проявилось, стёрлись грани, которых нет в реальной жизни. Костя до сих пор оставался абсолютно светлым пятном. Только Алёна многого о нём пока не знала. Не то чтобы она осудит его за воровство и зацеперство, но данные явления выходят за рамки нормы, которые установило общество. Роднова никогда серьёзно не задумывалась о том, что же собой представляет социум. Вокруг неё существовали те, кто против неё, и те, кто за неё. Ещё была прослойка тех, кому по барабану, но они не имели значения в оценке общего целого. Это называется взрослением или прошлой слепотой? Сейчас, анализируя многие свои и чужие поступки, Алёна вспоминала и понимала, что ничего никогда и не менялось. Люди редко меняются. Они всегда были теми, кто они есть сейчас. И не стоит удивляться тому, что некоторые черты характера теперь проявляются более ярко – просто стало меньше страха. Подростки – они бесстрашные. Безумные, смелые, сильные. Оттого и опасные. Их не ограничивает ничто и никто – ни родители, ни закон. Только собственный выбор определяет человека. А суть подростков в том, что они не определены. Они свободны. Время идёт и истекает со сроком, но всегда есть момент, чтобы свернуть куда угодно. Сейчас такой момент наступил для всех. Ни выбор экзаменов для ЕГЭ, ни будущий ВУЗ, ни хобби, а мнение. Что такое эти экзамены? Образование, будущее, условности? Взрослые заставляют выбрать, к чему себя привязать, и устанавливают те лимиты, что предпочтительнее. «Я начинаю понимать эту дорогу». Алёна сосредоточилась на фильме. Плевать на всё. Лучше подождать. Когда в детстве родители говорят: «Утро вечера мудренее», дети только кривят личико и сопротивляются сну. С возрастом понимаешь, что это чистая правда. Чтобы трезво мыслить, нужно утро. Рассвет и душ. Иначе можно сойти с ума. - Так что, сведёшь с этим Славой? – спросила Шура, когда Дима довёл её до подъезда. - А тебя родители не будут ругать за пьянство? Или брат? - Нет, их дома нет сегодня вечером, ужинают в ресторане. А Паша со своей девушкой, наверняка, гуляет. Так что? – девушка не сдавалась. - Так ты ж говоришь, что у тебя школа такое дно, неужели там никого нет? - Есть, но неохота, чтобы там прознали про меня и стали этим в нос тыкать. Хотя сами-то… Надоело мне с ними, понимаешь? Нового барыгу найти реально, в любом случае, но ведь хорошо, если это проверенное лицо. - Слава – совсем не проверенное лицо. Я вообще не понимаю, как это слово можно отнести к людям такого типа! - Тебе сложно, что ли? - Да! Я не собираюсь с ним связываться, и тебе не стоит. Вообще забудь об этом. И завязывай. - Это уж моё дело, - возмутилась Шура. - Как хочешь. Дима развернулся и пошёл к остановке. - Да подожди! Самойлова побежала за парнем и схватила его за руку. - Извини. Не подумай ничего такого, я чуть-чуть. А ты никогда не пробовал? - Нет, - отрезал Дементьев и вырвал свою руку из хватки девушки. - Дим. - Что?! - Идём. - Куда, блин? - Домой ко мне. Не волнуйся, ничего страшного не будет. Я просто хочу тебе показать, что это такое. Совсем не сильное, но ощутимое кайфовое воздействие. - Не пробовал и пробовать не собираюсь. - Дим… - Шура снова схватила парня за руку и прижалась к нему, глядя в глаза. Она всего лишь второй раз за вечер назвала его по имени, и все два раза – за последние десять секунд. До этого как-то в принципе не возникало необходимости в каком-либо обращении. Диме стало не по себе от того, как эта девушка произносила его имя. Но ему нравилось. А тут ещё и не выветрившееся пока вино подействовало – и Дементьев согласился. Дима первый раз дунул семнадцатого декабря две тысячи пятнадцатого года с подачки четырнадцатилетней сестры одноклассника. И ему это понравилось настолько же сильно, насколько и то, как Шура произносила его имя. То есть очень.