Sammy's Little Soldier

Они сидят за крошечным мотельным столом и пьют за упокой лепрекона. Им самим в это не верится, особенно, после Индианы, но вот они здесь, и первая бутылка скотча уже почти пуста. — Наверное, Луг способен на активные действия только в свой праздник, — задумчиво говорит Сэм, — вот и пришёл за ним первого августа. — Но почему именно в этом году? Сэм пожимает плечами: — Может, до этого найти не могли?.. — Бедный ублюдок. Всего лишь хотел жить своей жизнью и делать то, что ему нравится — чинить машины и помогать людям. А его долбаная семейка встала на рога… Дин вдруг осекается и с ужасом смотрит на Сэма. Тот выглядит немного задумчивым, но, вроде, не собирается вскакивать и бить морду Дину за то, что тот утащил его из Стэнфорда, от возможности жить своей жизнью и делать то, что ему нравится. По здравом размышлении Дин бы себе набил. Но он не умеет размышлять здраво, когда дело касается Сэма. — Сэм… Тот перебивает, безошибочно чувствуя, о чем сейчас думает брат: — Дин, всё нормально. Я не собираюсь больше от тебя сбегать. И предупреждаю — даже если сам выгонять будешь, не уйду. Я многое про себя понял за последние годы, и уверяю тебя, — Сэм отставляет шот, кладёт на стол предплечья, сцепив кисти в замок, и наклоняется ближе к брату, глядя ему прямо в глаза, — я нашёл свою жизнь, и я делаю то, что мне нравится. Дин чувствует себя кроликом перед удавом, потому что не может отвести взгляд. Так просто было бы сейчас положить свою ладонь на эти огромные кисти, которые так близко от него. Так просто было бы тоже наклониться над крошечным столом… Если бы в нём к этому моменту сидело раза в два больше тех двухсот граммов скотча, которые сейчас просто приятно согревают его желудок, он, возможно, не удержался бы. Но выпито не так много, он не двигается с места, и всё, что у него получается, — это выдавить из себя: — Спасибо, Сэм… Ему кажется, или во взгляде младшего мелькает разочарование?.. Во всяком случае, тот наливает себе ещё стопку и снова откидывается на спинку стула. Он выпивает скотч одним глотком, ставит шот на стол и, не выпуская его из длинных пальцев, начинает тихо постукивать донышком по столешнице, глядя куда-то в сторону. То ли о чем-то размышляет, то ли на что-то решается. Дин заворожённо смотрит, забыв про свой наполненный шот. Похоже, на что-то всё же решившись, Сэм снова поднимает глаза на брата. — Дин, я должен у тебя кое-что спросить. Только обещай, что ответишь честно. Начало не предвещает ничего хорошего. Дину есть что скрывать, но практически всё, что он держит в тайне — это ради Сэма. — Нет, Сэм, это не я съел твой йогурт. Тот удивлённо моргает, улыбается и подхватывает шутку: — Ты только что соврал трижды. Это был ты, это был не мой йогурт, и это был не йогурт. Дин усмехается и наливает Сэму ещё. Они чокаются. — За Принца Чарминга. — За Принца Чарминга. Одновременно выпивают, морщатся и со стуком ставят шоты на стол. Дин тянется за новой бутылкой, но Сэм перехватывает его руку и одним движением переплетает его пальцы со своими. Дин застывает. Мир застывает тоже. Его совсем не маленькая рука кажется детской в лапище младшего брата. А Сэм начинает подушечкой большого пальца мягко выводить круги у основания ладони Дина. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Волны жара распространяются от этих кругов на ладони, как будто Дина в первый раз в жизни взяли за руку. Нужно её выдернуть. Но это так… Это такое… Это Сэм, который не просто не отстраняется, а сам ведёт себя так, словно они сейчас на свидании. Дину нужно ещё немного времени. Ещё несколько секунд. Задержать момент, насладиться им, запомнить навсегда, чтобы лелеять потом как самое драгоценное сокровище. Ещё чуть-чуть… — Дин, почему ты от меня сбегаешь? Чудесное хрупкое мгновение разлетается на осколки. Ч-что?.. — Я не слепой, Дин. И не тупой. Я вижу, как ты на меня смотришь, — он подтягивает руку брата ближе к себе и накрывает второй ладонью. — Я знаю, что ты меня хочешь. Очень хочешь. Хочешь настолько, что иногда не можешь с собой справиться. Но каждый раз ты сбегаешь. Почему, Дин? Ты же тоже видишь, что я не против. Нет, это не то. Я не «не против», я полностью и всецело «за». Ты не можешь этого не чувствовать, когда целуешь меня. Да, я хочу тебя. Я хочу своего брата. Да, это неправильно, но что и когда в наших жизнях было правильным? — Сэм… Дин в ужасе, и пробует отнять руку, но Сэм не отпускает. — Нет, Дин, выслушай меня, пожалуйста, иначе я никогда больше на это не решусь, а мне НУЖНО знать. Сначала я думал, что ты сбегаешь, потому что мы братья, и так быть не должно. Помнишь, когда ты напился? Как раз перед Стэнфордом? Ты тогда сначала вообще не соображал, с кем ты целуешься, и я был не против. Если это единственный шанс заполучить тебя — отлично, я был рад им воспользоваться. И не пожалел бы ни на мгновение. Но ты пришёл в себя и сбежал в ужасе, как будто я труп старой ведьмы, умершей от проказы. Я тогда часа полтора сидел на полу между кольтом и кредиткой и выбирал — пулю в голову или уехать в колледж. Выбрал колледж только потому, что мой труп отец бы тебе не простил. Я думал, что ты не хочешь такого с собственным братом, потому что это противоестественно, и мне хотелось умереть от того, насколько я грязный, и насколько я безумен — что я хотел заняться с тобой, родным братом, сексом, пока ты ничего не соображал и принимал меня за одну из своих девчонок. А потом до меня дошло, что это значит, что я бы тобой воспользовался. Сделал это против твоей воли. И я хотел умереть уже из-за этого. И я был уверен, что если бы мы трахнулись, а ты пришёл в себя в процессе или узнал об этом после — ты бы меня убил. И я бы не стал сопротивляться, поверь. Но потом ты приехал за мной и забрал меня из Стэнфорда, даже несмотря на случившееся. И я начал наблюдать за тобой. Постоянно. И сделал вывод, что нет, тебя это волнует настолько же, насколько и меня — то есть срать ты хотел на наше кровное родство. И я снова не мог понять. Целыми ночами думал — почему? А потом мы узнали про демонскую кровь. И я решил, что ты так поступаешь из-за того, что ты всегда знал, что со мной что-то неправильно. Считал меня монстром. И я много лет жил с этой мыслью. Свыкся с ней. Но нет, оказывается, ты так не считаешь, и ты не представляешь, каким облегчением это для меня было. Но теперь я снова теряюсь в догадках, Дин. Я не могу понять, почему. Почему ты от меня сбегаешь? Что ещё со мной не так?.. Его голос дрожит. Дин не верит своим ушам. Этого просто не может быть. Сэм, он… Он ЧТО?! ВОТ ЖЕ БЛЯДСТВО. И как обычно, всегда и во всём винит себя. Типичный Сэм… И как теперь найти нужные слова?! Он пообещал, что не сбежит, но после такого… Дин всё же решается. Он сам обхватывает ладонями руки брата и наклоняется ближе. — Сэм, Сэмми, с тобой всё ТАК. С тобой всё СЛИШКОМ так. Настолько, что я просто не отвечаю за себя. Ты сводишь меня с ума. Всегда сводил. С того самого момента, как я начал смотреть на тебя снизу вверх. И я пытался держать себя в руках, потому что знал, что я слишком сильно тебя хочу, и если я себя отпущу — я тебя просто изнасилую. И ты мне этого не простишь. А я не мог потерять тебя, Сэм. И я не мог причинить тебе вред. Тогда, перед Стэнфордом, почему ты решил, что я не понимаю, кого целую? Я был пьян, и у меня отказали тормоза. Я целовал тебя, и настолько сходил от этого с ума, что думал, что я взорвусь. Я был готов тебя изнасиловать, Сэм! Но я не мог, я не должен был причинять тебе боль. А я не представляю, что было бы больнее физически или морально, чем то, что тебя изнасиловал собственный старший брат... Сэм вдруг освобождает руки и отодвигается, вцепившись в край стола так, что белеют костяшки. — Так, стоп. Подожди. Стоп... То есть ты это делал для МОЕГО ЖЕ БЛАГА?! Он неверяще смотрит на старшего. — Я думал, что ты от меня отказался, потому что считал меня монстром, неприкасаемым… А тогда, в самом начале, — потому что мы братья, и тебе это было противно по самой природе… А ты, оказывается, решил поиграть в благородство! В сильного старшего брата, который не может причинить вреда мелкому братишке! Ты, придурок чёртов, идиот самоуверенный, решил, что можешь меня изнасиловать?! Что можешь со мной справиться, и я не смогу тебя остановить?! Я?! Не смогу остановить?! И в который раз опять решил всё за меня?! Решил, что так для меня будет лучше?! Да я годами думал, что со мной что-то не так! Я годами переслушивал ту запись и считал, что это я во всем виноват, что я монстр, и поэтому ты не можешь прикасаться ко мне, хоть и хочешь! Сэма трясёт. Дина, впрочем, тоже. — Дин, ты хотя бы представляешь себе, ЧТО ты натворил?! ЧТО ты со мной сделал?.. Это не я монстр, брат. Это ты — монстр, который почему-то считает, что может за меня решать, и которому наплевать, что я при этом чувствую. Дину в очередной раз хочется умереть. Да что это за город такой проклятый… — Сэмми… Мне очень, очень жаль… — Жаль?! ТЕБЕ ЖАЛЬ?! Сэм шипит от злости и кажется, сейчас врежет ему со всей силы, но вместо этого он буквально выплёвывает резкое: — На кровать! Сейчас же! Дин замирает, сглатывает… и чётко осознаёт, что пропал. Он не понимает, — да и не пытается понять — что сейчас произошло. Просто весь окружающий мир сжимается до одной точки — до губ Сэма, которые только что отдали ему приказ. Нет, ПРИКАЗ. — Да, сэр, — помимо воли вырывается привычный ответ. И тот тёмный огонь, который мгновенно вспыхивает в глазах брата, — плавит колени и позвоночник, заморозив при этом мозг, не дав даже на секунду осознать, ЧТО именно и КОМУ именно он ответил. На подгибающихся ногах Дин бредёт до кровати и тяжело обрушивается на неё ничком, лицом в подушку. Затылком чувствует горящий Сэмов взгляд. Ладно, Сэмми, скажи это. Кажется, я сейчас не в состоянии сам принимать решения. И кажется, я заслужил всё, что ты для меня приготовишь. — Перевернись. Сэм краток. Голос хриплый и резкий, щёлкает, как кнутом. Дин вздрагивает. И повинуется. — Ноги на кровать. Дин только сейчас замечает, что всё это время его ноги свисали вниз. Он перекидывает их на кровать с усилием, рывком, потому что мышцы не слушаются. — Расстегни ремень. Дин вздрагивает от каждого короткого приказа, и плавится, плавится, плавится, но даже в мыслях не держит ослушаться. Идеальный маленький солдат. Десятилетия муштры, Дин, десятилетия отцовской муштры. Голос Сэма вздергивает его тело, словно нити — марионетку. Кажется, этот голос сейчас заменяет Дину нервные волокна, которые должны — чисто теоретически — передавать приказы от мозга к мышцам. Но нервных волокон не осталось. Остался только Голос, которому мышцы Дина, кажется, повинуются напрямую, без участия мозга. С пряжкой возникают проблемы. Пальцы, по ощущениям, превратились в желе, и тугая пряжка им не поддаётся. Дин дёргает, шипит, скребёт ногтями, пытаясь подцепить хоть что-нибудь; невозможность выполнить ПРИКАЗ причиняет почти физическую боль. Дыхание срывается, он от отчаяния закрывает глаза. И чувствует, что его рук касаются твёрдые, горячие пальцы брата, которые мягко отодвигают безвольные Диновы конечности и легко справляются с этой долбаной пряжкой. Дин распахивает глаза и смотрит, смотрит на нависшего над ним младшего. И чувствует, что сгорает в том тёмном, голодном, безумном огне, которым сейчас горят глаза Сэма. Зрачки расширены настолько, что затопили практически всю радужку, оставив только узкое ореховое кольцо вокруг. Ноздри тонкого носа раздуваются, скулы заострились ещё больше, если это вообще возможно, рот приоткрыт, на щеках румянец. Дыхание перехватывает. Он прекрасен, — думает Дин. — Он настолько прекрасен, что больно глазам. Дину хочется сказать об этом брату, это просто необходимо сказать, вдруг тот ещё не знает, насколько он прекрасен. Но приказа говорить ему никто не отдавал, и Дин молчит. Вбирает в себя Сэма, его лицо, его глаза, его чёртовы приоткрытые губы, его свесившиеся на лоб пряди тёмных волос, дышит им, живёт им. И внезапно понимает, что если ему сейчас отдадут приказ «Умри», он не сможет ослушаться. Мозг просто отключится, и сердце перестанет качать кровь. Дину становится страшно. На мгновение. Потом приходит мысль, что это же Сэм. Сэм никогда не причинит ему вреда. Брат выпрямляется и отходит на шаг от кровати. Это оставляет в Дине дыру, в которую сейчас со свистом затягивает воздух. Больно. Это больно. Вернись, Сэмми. Пожалуйста. Дин хочет это сказать, но не может. — Снимай футболку. Воображаемый кнут снова щёлкает. Дина буквально вздергивает, он садится, пальцы заполошно хватаются сзади за ворот футболки, вытягивая её наверх, голова выныривает, и футболка повисает на одной руке. Приказа бросить её на пол не было. Дин слышит странный звук. Не сразу понимает, что он исходил от Сэма. Мозг щелчком включается, работает на пределе, пытаясь распознать, что это было — что за приказ, что ему сказали, что он должен сделать, что, что, что. Успокаивается, осознав, что брат просто со свистом втянул в себя воздух, когда футболка, до сих пор висящая на руке, открыла Сэмову взгляду голый торс брата. — Брось на пол. Дин подчиняется. — Носки. Нагибается, стаскивает один носок, второй, замирает с ними в руке. — Бросай. Да, сэр. — Снимай джинсы. Из Дина словно вынули кости, он безвольным мешком падает снова на спину, но тут же вздёргивает бедра и изогнувшись, стягивает джинсы. Замирает. — Бросай. Роняет. Дышит тяжело, рвано. В номере прохладно, кондиционер работает нормально, но он этого не ощущает, его буквально сжигает взгляд брата, которым тот обводит всё его тело, рассматривает, ласкает, задерживается на отдельных участках, и это каким-то образом ощущается физически, волоски встают дыбом, кожа немеет, покрывается мурашками, дыхание со свистом вырывается сквозь зубы. Сэм молчит. Это… тяжело. Под кожей словно маршируют толпы муравьёв, нервы чуть не звенят от напряжения, в животе скручен тугой клубок, и — да, последний оставшийся бастион одежды натянут так, что резинка впивается в выглядывающую из-под неё головку. Дин только сейчас осознаёт, насколько он твёрдый, и это осознание простреливает током сквозь позвоночник, и больше уже не даёт о себе забыть, оставляет ноющую боль в перевозбуждённом члене. Смазка пачкает живот, но это сейчас последняя из его проблем. Пожалуйста, Сэмми. Пожалуйста. Сделай хоть что-нибудь. Прикажи. Я больше не могу. Сэм. СЭМ. Хочется застонать, и Дин даже делает такую попытку, но горло не повинуется. Сейчас это не его тело. Оно принадлежит его брату. Целиком и полностью. Дин не знал, что такое бывает. Как он мог думать, что может что-то сделать с Сэмом, если сам принадлежит ему. Он закрывает глаза, но по-прежнему ощущает ласкающий его жадный взгляд. Вот он задержался на впадинке пупка, и волоски на блядской дорожке практически встают дыбом. Вот мягко оглаживает плечи, и они покрываются гусиной кожей. Вот… чёрт. Сэм. Сэм. Сэм. Сэм. Сэмми. СЭММИ, ПОЖАЛУЙСТА. Его потряхивает от напряжения. Пальцы вцепляются в простыни. СЭМ МОЛЧИТ. БЛЯДСТВО. Дин зажмуривает веки до разноцветных кругов в глазах. Член пульсирует и, кажется, живёт своей жизнью, а там, где головка, прижатая резинкой боксеров, касается живота, уже мокро и липко. СЭМ. СЭМ, ЭТО ПЫТКА. СЭММИ, ПОЖАЛУЙСТА… — Снимай боксеры. ОХ. Дина подбрасывает, и — СУКА! — он чуть не кончает в ту же секунду, настолько велико разлившееся по телу облегчение. Одним движением стягивает боксеры и почти позволяет себе застонать от ощущения долгожданного освобождения. Пальцы настолько ослабли, что сами собой разжимаются, и последний предмет одежды падает в уже образовавшуюся кучу на полу. БЛЯДЬ. Он зажмуривается от тревоги. — Дин. Это уже не кнут. Это выстрел. Дин сжимается. Сейчас последует наказание. Он знает этот тон. Знает. Знает?.. Что происходит? Он привык слушаться отца и опекать брата. И получать наказание, если с братом что-то случается. Он резко открывает глаза. Это не отец. Это Сэм. Сэм никогда не причинит ему вреда. И Сэму тоже ничего не грозит, пока он рядом. И не потому, что так сказал отец, а потому что так решил Дин. Но сейчас он ослушался ПРИКАЗА. Дин ловит взгляд брата. Выражение лица у него… сложное. Он хмурится, явно недовольный тем, что что-то сделали без его приказа, но в глазах нет ни капли гнева. По крайней мере, на него. Дин откуда-то знает, чувствует, что Сэм сейчас зол, но направлено это на отца. На его муштру, на годами внушаемое чувство вины, на покорное ожидание наказания. На вбитый комплекс старшего брата, обязанного защищать младшего от всего, даже от себя самого. — Дин, — очень мягко. — Расслабься. Это я. И снова его Голос творит какое-то волшебство. Это Сэм. Его Сэмми. Он никогда не причинит ему вреда. И не позволит причинить вред себе. Дин растекается по кровати, расслабляясь, высвобождая каждый сжатый мускул, раскрываясь полностью, доверяя всего себя. Всецело. Безусловно. Навсегда. И брат понимает это. Он принимает этот дар. — Дин. Спасибо, — практически шёпотом. Дин кивает. Слова тут не нужны. Ну же, Сэмми. Дин из-под ресниц следит за братом, который так и не сдвинулся с места, и продолжает разглядывать его тело так, словно только что развернул самый драгоценный рождественский подарок. Это смущает. Не потому, что Дин стесняется наготы. Нет, конечно, это же Дин мать его Винчестер, гроза девиц и пирогов. Когда такое было, чтобы его смущала собственная нагота? Нет, его смущает то, что его с таким восхищением рассматривает Сэм, тот самый Сэм, при взгляде на которого боги дохнут от зависти. Нет, Дин вполне себе уверен в своей очень даже привлекательной внешности, но чёрт побери. Он не хотел бы участвовать в одном конкурсе красоты с младшим братом. Дин чувствует, что под взглядом брата волны жара снова начинают накатывать на его тело. Член дёргается сам собой, явно требуя внимания, и Сэм это замечает. О боги. А вот это уже действительно смущает. Сэм умеет уделять внимание. Когда он на тебя смотрит и слушает, ты понимаешь, что он тебя действительно видит и слышит. Он весь сосредоточен на тебе. И вот сейчас он весь сосредоточен. Да, именно на тебе. Да, именно там. Дин закрывает глаза и снова сжимает в кулаках простыни. Ему нужно за что-то держаться, иначе его сейчас просто унесёт. Но кажется, у Сэма совсем другие планы на его руки. — Оближи пальцы. Рука взлетает ко рту прежде, чем Дин успевает осознать новый приказ. Он по очереди тщательно облизывает три пальца, не жалея слюны, потом засовывает в рот все три. Дин умный. Дин знает, где сейчас окажутся эти пальцы. — Согни ноги в коленях. Молчаливое деревянное «Да, сэр» как-то незаметно сменяется на «С радостью, сэр!» Тело слушается Голоса по-прежнему, без участия мозга, но теперь в этом послушании присутствует твёрдая и спокойная уверенность в том, что всё будет хорошо. Наказания не будет. И брат от него не сбежит. Даже если Дин накосячит. Но Дин не накосячит. Ради Сэма. — Подушку под бедра, — щёлкает новый приказ. Голос всё более напряжён. Похоже, Сэму нравится то, что он видит. Это… льстит. Как ни странно. И ещё больше возбуждает, да. — Растяни себя. Ох. Просто… ох. Дин знает, как это делается, в его постели перебывали девушки со всеми возможными предпочтениями, но с ним такого ещё не делали. Скажи ему кто-то раньше, что у него будет секс с мужчиной, или что он сам будет себя растягивать — сломанной челюстью этот кто-то не отделался бы. Но сейчас… Не сказать, чтобы у него сейчас был выбор, но даже если бы был, он согласен. Это его Сэмми, и он может делать с Диновым телом всё, что пожелает. Сэм никогда не причинит ему вреда. Влажными пальцами Дин нащупывает плотно сжатое колечко мышц, массирует его, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. Он оказывается не готов к тому, насколько яркими будут эти самые ощущения. Кажется, там собралась половина нервных окончаний всего тела. Вторая половина слегка подергивается, нависая над животом и требуя хоть какого-то внимания. Дин кусает губы, чтобы не застонать от того, насколько его члену сейчас требуется это внимание, и, чтобы немного отвлечься, на пробу толкается внутрь средним пальцем. Чуть неприятно, но вообще-то ничего особенного. Вводит до конца и тут же пытается добавить указательный палец. Стенки поддаются с трудом, но болезненных ощущений всё ещё нет, либо они перебиваются стоящим колом и ноющим членом. Вот там — уже почти больно, да. И Дин проталкивает до конца второй палец, слегка зашипев от неприятного чувства сухости — слюны явно недостаточно для гладкого скольжения. Тем не менее, пытается двигать пальцами, вынимая их до половины и снова толкая внутрь. Морщится. Смотрит на Сэма. Тот понимает его без слов и, пошарив в своей сумке, передаёт какую-то баночку. Конечно, у Сэма будет какой-нибудь крем. Это же Сэм. Дин берет баночку свободной рукой и ждёт приказа. Больше он не накосячит. Не потому, что последует наказание, и не потому, что в него вбили это послушание, а потому что это его собственный выбор — быть сейчас для брата идеальным послушным маленьким солдатом. Сэму приходится откашляться, чтобы произнести: — Мажь. И продолжай. Это сказано настолько хрипло, что Дина снова прошивает током сверху донизу, пальцы внутри дергаются и случайно нажимают на что-то, и это что-то заставляет тело выгнуться дугой. Хочется уже даже не стонать, а кричать, но Дин только хрипло и часто дышит, потому что ПРИКАЗА не было. Сэм. Пожалуйста. Сэмми. Всхлипывает, вынимает пальцы, поморщившись от неприятного ощущения, откручивает крышку баночки и запускает в неё все три пальца. Замирает — куда её теперь положить? Поднимает глаза на Сэма и давится от неожиданности — брат смотрит на него горящим, голодным взглядом хищника, слегка наклонившись вперёд, закусив губу и сцепив руки за спиной. Дин чувствует себя ягнёнком на вертеле. Очень, ОЧЕНЬ возбуждённым ягнёнком. А в роли вертела сейчас снова будут выступать собственные пальцы. Нервный всхлип. Так себе шутка, Дин. Так и не решив, куда деть крем, всё ещё держа его в руке, он вбивает в себя два пальца сразу, чтобы отвлечься от того, что он только что увидел. Давится болезненным стоном и замирает, давая себе время привыкнуть. Взгляд брата, кажется, прожигает в нём дыры. Дин плавится под этим взглядом. Костей больше нет, они превратились в желе, вместо мускулов — кисель. Во всем теле твёрдой осталась только одна-единственная часть, отчаянно требующая хоть какого-то внимания. Дин хмурится и прикусывает нижнюю губу, сильно, до крови, чтобы удержать свободную руку от такого необходимого сейчас движения — бросить уже эту чёртову банку куда попало, обхватить болезненно напряжённый член и несколько раз двинуть кулаком вверх-вниз. Дин знает, что этого будет достаточно, чтобы взорваться самым нереальным оргазмом в его жизни. Но ПРИКАЗА не было. Сэмми. Пожалуйста. Сэм молчит. Сердце стучит быстро, трепыхается, как пойманный птенец в ладонях. СЭММИ! Сэм молчит. Дину хочется плакать. Сэмми… Кажется, одна слеза всё-таки стекает из уголка крепко зажмуренного глаза, потому что Дин чувствует, как брат делает шаг ближе и проводит пальцем по щеке, снизу вверх, обратно к уголку глаза. Прикосновение обжигает. На щеке остаётся горящая полоса. Дин поворачивает голову, отчаянно тянется за рукой брата, лишь бы снова почувствовать как его касаются. Сейчас это нужнее воздуха, важнее жизни. И — да. Горячая ладонь ложится на щеку, а искусанных губ слегка касаются чужие, обветренные. Прикосновение настолько кратко и невесомо, что Дин думает, не мерещится ли ему. И тут его слегка хлопают по костяшкам пальцев, вставленных туда. Это не больно, но настолько непривычно и неожиданно, что Дин при всем желании не смог бы сдержать возгласа. Тут же прилетает — и очень сильно — по ягодице, но Дин прикусывает язык и молчит. — Продолжай. Чёрт. Правая ягодица горит огнём. У Сэма ладонь огромная, силы тоже не занимать, и Дину совсем не хочется, чтобы слева тоже начался пожар. Или хочется?.. Он не решается проверить. Начинает оглаживать двумя пальцами стенки заднего прохода, пытаясь найти ту точку, от которой его уже однажды выгнуло. Не получается, и он начинает разводить пальцы ножницами. Импульсы оттуда, кажется, идут прямо в мозг, лишая возможности думать и анализировать. Он с трудом осознаёт, что у него забирают крем. От всего мира остаётся только сосредоточенность на двух точках, одной из которых ему всё ещё нельзя касаться. Поэтому он уделяет всё внимание второй. Осторожно вводит третий палец, и понимает, что его тело раньше не осознавало себя даже на 50%. Потому что вот оно. Прямо под его пальцами. Даже лёгкое прикосновение вызывает фейерверки под плотно закрытыми веками, а если нажать сильнее… СЭММИ. Дин не сдерживает себя, чувствует, что Сэм будет доволен увидеть такое. Трахает себя пальцами, раскрывает, раздвигает стенки, дёргает бёдрами, насаживается на собственные пальцы, ритм рваный, хочется кричать, но нельзя, нельзя, нельзя… Дин не выдерживает, Дин стонет на одной ноте, сэмми-сэмми-сэмми-сэмми, пожалуйста, я-больше-не-могу, сэмми, пожалуйстапожалуйстапожалуйста — Дин. Можно. Его тело снова реагирует ещё до того, как мозг воспринимает приказ. Свободная рука отпускает простынь и вцепляется в измученный член. Хватает всего пары движений, чтобы выплеснуться себе на живот так, что он, кажется, на несколько секунд теряет сознание. Ох. Постепенно возвращаются звуки, запахи, ощущения. Постепенно приходит осознание того, что его мелкий брат только что одним голосом довёл его до самого крышесносного оргазма в его жизни. Либо они где-то свернули не туда, либо сейчас происходит самая правильная вещь в их неправильных, изломанных жизнях. Дин не успевает додумать эту мысль, потому что рядом на кровать садится Сэм и кладёт свои нереально большие, нереально горячие ладони ему на грудь. — Дин. Как ты? Дин честно пытается понять как он. Ну, кроме того, что ему сейчас божественно, охуительно, невероятно, невьебенно, сверхъестественно хорошо. Но он умрёт, вот прямо сейчас умрёт, если Сэм его не поцелует. Умирать Дину не хочется, поэтому он запускает ладони в волосы брата (почему они такие мягкие, боже) и притягивает его голову к себе. Сэм не сопротивляется. Кажется, дрессировка окончена, и Дин не знает, рад он этому или совсем наоборот. И это вот ЕГО Дин боялся изнасиловать?! ЕГО пытался защитить от своих поползновений?! ЕМУ не хотел причинять вред?! Поздравляю тебя, мистер Лучший-Охотник-В-Мире, ты туп, как пробка. Дин целует Сэма в третий раз в своей жизни, и понимает, что пропал окончательно. Его губы. Он помнит их вкус уже больше десяти лет, но оба предыдущих раза это было безумие, поэтому сейчас он хочет прочувствовать этот вкус по полной. Поцелуй получается лёгким, практически целомудренным. Дин не торопится. Ему мешает всё это обилие одежды на Сэме, поэтому он садится на кровати и снимает с брата футболку, которая летит всё в ту же кучу. Его голый торс уже привычно действует, как удар под дых, заставляя замереть на месте. Он прекрасен, — в который уже раз думает Дин. Его хочется трогать, целовать, прикасаться к нему везде. И Дин себя отпускает. — Моя очередь, Сэмми. Тот только кивает. Он не притронулся к себе за всё то время, пока его внимание было приковано к старшему брату, и сейчас, вероятно, сгорает от возбуждения и отсутствия разрядки, но позволяет Дину взять инициативу и действовать именно тем темпом, каким хочется старшему. Дин, послушный маленький солдат, это заслужил. Он начинает с волос. Гладит обеими руками, заправляет пряди за уши, пропускает их между пальцами, наслаждаясь их мягкостью. Сэм закрывает глаза и подставляет голову под прикосновения, практически мурлычет, как огромный кот. Дина переполняет щемящая нежность. Он несколько раз чуть не потерял брата и сейчас пытается отпечатать в себе его образ. Если бы можно было взять Сэма и запихать его внутрь себя, чтобы больше никому не показать, чтобы всем, кто захочет причинить ему вред, сначала нужно было бы убить Дина, он бы так и сделал. Он переходит на лицо. Изучает его кончиками пальцев. Обводит скулы, брови, исследует морщинки на лбу, гладит родинки. Рассматривает так, как будто никогда до этого не видел. Осторожно трогает там, где от улыбки всегда появляются ямочки. Касается крыльев носа, потом проводит сверху от переносицы до желобка над губой. Обрисовывает губы по контуру. Сэм ловит губами его палец и улыбается. Слегка прикусывает зубами и проводит кончиком языка по подушечке. Дин забывает как дышать. Отнимает палец и касается его губ своими. Осторожно прихватывает верхнюю губу, потом нижнюю. Приникает крепче и чувствует, как кружится голова. Если он продолжит, то все его планы по исследованию тела Сэма пойдут насмарку, поэтому Дин отрывается от его губ. Сэм тяжело дышит и тянется за продолжением поцелуя, но Дин легко целует его в нос и, развернув, мягко толкает спиной на кровать. Пробегает пальцами по груди и плоскому животу и добирается до джинсов. Сэм всё ещё слишком одет, и это срочно нужно исправить. Дин расстегивает ремень, мимоходом удивившись, что пальцы работают прекрасно, никаких признаков того желе, которое не смогло справиться с собственной пряжкой. Пуговица и молния тоже не сопротивляются, и Дин стаскивает джинсы с брата, который помогает ему, приподняв бёдра. Он всё ещё в боксерах, но их Дин решает пока что оставить. Старший Винчестер много раз видел младшего раздетым — жизнь в крошечных мотельных номерах не способствует сохранению хоть какой-либо интимности, — но ни разу не видел его в возбуждённом состоянии. А посмотреть есть на что, и тонкая ткань боксеров только подчеркивает ровные, чёткие очертания внушительного члена. Дин как-то не думал, что его огромный младший брат будет и там соответствующего размера. Несколько секунд Дин не может решить — завидовать или ужасаться, ведь всё идёт к тому, что эта штука скоро окажется в его заднице, но, в лучших традициях Скарлетт О’Хара, решает подумать об этом позже. Слишком уж тут привлекательное зрелище. Он седлает бёдра Сэма и любуется открывшейся перед ним картиной. Младший лежит на спине, открывая взгляду Дина всё своё великолепное тело, которое обычно прячет в свободных рубашках и куртках. Тёмные волосы рассыпаны по простыне, потому что подушка валяется где-то с другой стороны кровати. Руки спокойно лежат по бокам ладонями вниз. Губы приоткрыты, на щеках румянец, взгляд не отрывается от лица старшего брата. Какой же ты, — думает Дин. И не может сформулировать — какой. Он не знает таких эпитетов. Дин водит по его телу руками, где-то только слегка касаясь кончиками пальцев, где-то оглаживая, проминая ладонью. Изучая, запоминая. Сэм мелко и часто дышит, всё сильнее заливаясь румянцем под взглядом брата. Кажется, даже ключицы уже порозовели. Дин не выдерживает, наклоняется, и ставит под правой ключицей яркую красную метку. Потому что пусть существует миллион ответов на вопрос «Какой он?», но есть только один ответ на вопрос «Чей?» Мой. Ты — мой. Теперь уже точно. Дин обводит кончиком языка края метки. Поднимается чуть выше, целуя и проводя языком по ключице. Переходит на шею, мелкими поцелуями поднимается до уха, слегка прикусывает мочку, вызывая у Сэма тихий стон, который, кажется, переворачивает всё в животе у Дина. Хочется ещё. Хочется слышать как стонет брат под его руками и губами. Дин обрисовывает поцелуями линию подбородка, подбираясь ближе к губам, и, наконец, приникает к ним. На этот раз целует глубоко, требовательно, и Сэм послушно раскрывается под напором, впуская внутрь, приглашая, подчиняясь. Вспыхивает мысль — наркотик. Губы брата — его личный наркотик. От них практически нереально оторваться. Жар снова плавит кости, и горячие ладони брата, которые ложатся на его спину, не облегчают ситуацию. Сэм прижимает его крепче, поглаживая одной рукой от плеча до ягодиц и обратно, зарывается ладонью в короткие волосы на затылке, удерживая поцелуй, не давая оторваться, и Дин теряет себя окончательно. Все планы по неторопливому изучению тела брата летят прямиком в адскую бездну. Потом. Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас он скользит руками вниз, приподнявшись на коленях, не отрываясь от поцелуя, и пытается стащить единственную оставшуюся на них деталь одежды. Сэм помогает ему, выгибаясь, и сам потом стряхивает боксеры с длиннющих ног. Его огромные ладони лежат на ягодицах Дина, и кажется, что ягодицы помещаются в них полностью. Оба задыхаются, целуясь, кусаясь, оставляя друг другу метки на плечах, на шее, оставляя синяки там, где, не рассчитывая силы, впиваются пальцами в плоть, сгорая от необходимости быть ещё ближе, стать единым целым. — Сэм, где эта чёртова банка? — хрипит Дин. Брат реагирует не сразу, но всё же шарит одной рукой по полу возле кровати и вручает ему крем. Руки дрожат и не слушаются, открутить крышку с первого раза не получается, тем более, что Сэм пользуется предоставившейся возможностью и накрывает губами его сосок, вытягивает, покручивает, дразнит кончиком языка. Наконец, крышка отлетает в сторону, но Сэм перехватывает банку. — Можно я?.. Дин кивает. Тебе можно всё. Спрашивать необязательно. Сэм притягивает его к себе, так что Дин полностью лежит на груди брата, уткнувшись лицом в его плечо, раздвинутыми коленями обхватывая его бёдра. Снова пробует на вкус кожу на плече брата — соленую от пота, гладкую, пахнущую Сэмом,.. и тут его всё ещё растянутого заднего прохода касаются твёрдые горячие пальцы. Дин всхлипывает и сжимает зубы на плече младшего. Тот даже не вздрагивает, продолжая массировать колечко мышц, рассылая волны жара по всему телу. Дин чувствует, что его член прижат к члену брата, оба зажаты между их телами, и начинает понемногу двигаться, чтобы получить хоть какое-то облегчение. Но горячая ладонь Сэма намертво фиксирует его ягодицу. — Нет, Дин, иначе я сейчас кончу… — от жаркого шепота в самое ухо старший Винчестер чуть сам не кончает в тот же момент. А Сэм, наконец, вставляет в него сразу два длинных твёрдых пальца, и у Дина перехватывает дыхание. Брат что-то одобрительно шепчет ему на ухо, видимо, довольный, что Дин всё ещё так хорошо раскрыт, но смысл этих слов от него ускользает. Весь мир снова сосредоточился в одной точке — там, где горячие длинные пальцы гладят стенки заднего прохода, раздвигаются, сгибаются, трахают его без всякого сопротивления. Дин снова пытается двигаться, насадиться на эти мучающие его пальцы, но ладонь брата всё ещё не даёт сдвинуться ни на сантиметр. — Потерпи, Дин, потерпи немного… Сэм добавляет третий палец и тут же безошибочно попадает в нужное место. Дина выгибает, он стонет, не сдерживаясь, впивается пальцами в плечи брата — завтра оба будут в синяках с ног до головы. — Сэмми, пожалуйста… Сэм, похоже, тоже едва держится. Он отпускает старшего, помогает ему выпрямиться, стоя на коленях, потом снова нашаривает крем и щедро смазывает свой член по всей длине. Тяжёлая головка уже поблёскивает каплями смазки, которая сейчас смешивается с кремом. Он убирает баночку и замирает, глядя на брата. Дин знает, что у него сейчас безмолвно спрашивают, и чего от него хотят. Дин согласен на всё. Он сам обхватывает ладонью член младшего и пристраивает шелковистую головку между своих ягодиц. На пробу слегка опускается — и изумленно распахивает глаза и приоткрывает рот. Головка входит плотно, немного болезненно, давит на стенки, раздвигает их, продвигаясь всё выше, даря наконец ощущение заполненности, законченности, которого, оказывается, так не хватало Дину все эти годы. Сэм под ним дрожит, пытаясь сдерживаться, давая брату возможность привыкнуть, продвигаться вперёд нужным ему темпом, чтобы не сделать больно, не порвать нежную плоть внутри. Сэм знает, насколько он большой, и волнуется за старшего. Не выдерживает, подносит руку ко рту и впивается зубами в кисть, чтобы боль отвлекла немного от происходящего. Дин этого не видит. У него закрыты глаза и весь мир сосредоточен на одной цели — впустить Сэма до конца, стать с ним единым целым. Член младшего медленно продвигается вверх, заполняя, растягивая. Старший так же медленно опускается по нему, скорее, под тяжестью собственного тела, чем осознанной работой мышц, потому что мышцы его не держат. Дело идёт туго и болезненно, но Дин упорный. Дин выдержит. Дин больше не подведёт брата. Он чувствует, как его яйца прижимаются к животу Сэма — значит, он это сделал. Опустился до конца. Он расслабляется и неожиданно скользит ещё на пару сантиметров ниже, плотно усаживаясь задницей на бёдра брата. Замирает, пытаясь отдышаться. Чувство заполненности сносит крышу, оставляя всё остальное на периферии сознания. Он не чувствует, насколько он твёрдый, не чувствует выступившую на головке смазку, не чувствует болезненной растянутости, не чувствует, как потряхивает под ним Сэма. Только это. То, что он больше не отдельное существо. Он часть единого целого, и больше ничто не сможет разорвать эту связь. Он открывает глаза, и тут только видит взгляд Сэма, его расширившиеся зрачки, полностью затопившие радужку, его прижатую ко рту руку, прокушенную до крови. — Боже, Сэмми… Он наклоняется, чувствуя, как член внутри меняет угол вхождения, упирается головкой уже в другое место, растягивает ещё больше. Это почти на пределе его сил. Но он выдержит. Ради Сэма. Он убирает руку Сэма и целует окровавленные губы, чувствуя отчетливый металлический привкус. Всё, как он себе и представлял. Сэм неожиданно стонет в поцелуй. — Дин, прости, я не могу больше… Он одним движением переворачивает их обоих на кровати, поднимается, подтягивает колени так, чтобы они оказались под бёдрами брата, вынуждая его сомкнуть ноги вокруг своей поясницы, и Дина снова выгибает, потому что теперь член Сэма плотно прижат к простате, и каждое движение ощущается так, словно бьёт по оголённым нервам прямо в центр удовольствия в гипоталамусе. Теперь уже Дин вынужден сунуть кулак в рот, чтобы не закричать, но брат убирает его руку, заводит обе его руки наверх, за голову, и удерживает там одной ладонью. Вторая упирается Дину в бедро. — Кричи, если хочешь. Я хочу тебя слышать. И начинает двигаться. И мир перестаёт существовать. Кажется, Дин кричит. Кажется, он плачет. Кажется, он о чем-то умоляет. Кажется, в переводе на членораздельный язык, это: «Только не останавливайся. Если ты остановишься, я умру». И кажется, он умирает. Сознание возвращается медленно и постепенно. Как ни странно, вокруг не рай и не ад. Вокруг — Сэм. Он лежит рядом на боку и нависает над братом, приподнявшись на локте. Одна рука мягко поглаживает его грудь, бёдра плотно прижаты к бедру Дина, длинная нога перекинута через его ноги. Старший Винчестер обнаруживает, что не может пошевелиться. Не потому, что его прижали к постели, а потому, что все мышцы превратились в кисель, и сейчас всё, что он может — это лежать на кровати довольной лужицей и пускать пузыри. Вот Сэм удивится… Дин представляет себя пускающим пузыри под бодрое агуканье, и не может удержать смешок. — Что? — спрашивает Сэм. Он улыбается и выглядит счастливым. Собственно, таким счастливым Дин его ещё ни разу не видел. Он подозревает, что на его собственном лице сейчас примерно такое же выражение. — Ну, с дефлорацией меня, — говорит Дин, и Сэм, откинув голову, хохочет. Они вместе споласкиваются в душе, скорее для экономии горячей воды, чем для продолжения — они оба сейчас слишком вымотаны и довольны, чтобы начинать что-то ещё. Дин заканчивает первым, вытирается, влезает в чистую футболку и боксеры, подхватывает с кровати Сэма подушку — во-первых, на своей собственной он повалялся задницей, и не очень хочет теперь ложиться на неё лицом, а во-вторых, чтобы Сэму не пришло в голову лечь на свою постель, отдельно от него. Сэму действительно не приходит это в голову. Тоже в чистой футболке и боксерах он ныряет под одеяло к Дину и собственническим жестом подтягивает его к себе, вжимает спиной в свою грудь. Просовывает ему под шею руку так, чтобы Дин лежал головой на его плече, обнимает обеими руками — одна на плече, вторая на животе. Дин засыпает ещё до того, как заканчиваются эти манипуляции.