Аморальный урод

Когда до слегка прояснившегося сознания дошло, наконец, что именно с ним делают, омега резко дёрнулся, силясь скинуть с себя тяжёлое тело. — Ты… пусти… — Я не хочу делать тебе больно, но если не успокоишься, мне придётся, — равнодушно предупредил Чонгук, без труда сдерживая жалкие попытки вырваться из его рук. — Подонок! Пусти! — отчаянное сипение. — Тэ, — альфа нахмурился, — не вынуждай меня быть грубым. Удерживая руки Тэхёна над его головой, альфа ловко перевернул того на живот, стягивая брюки. Ким бешено вертел бёдрами, стараясь уйти от прикосновений, и получив удар по оголённым ягодицам, невольно прогнулся от боли. — Уф, — восхищённо выдохнул Чонгук, — я и забыл, какой ты горячий, детка, так сексуально извиваешься для меня. — Сволочь! Ненавижу! Согнув чужие руки в локтях, альфа надавил ими на затылок Тэхёна, вдавливая лицом в подушку. — Если бы ты не орал, как резаный, мы могли вместе послушать, как красиво ты подо мной стонешь, — с наигранной досадой сказал он, грубо разводя в стороны брыкающиеся ножки, — теперь придётся брать тебя в тишине. Вот даже не знаю, какой из двух вариантов мне нравится больше. Почувствовав между своих бёдер его член, Ким ещё раз с силой двинул тазом, и упрямо сжался, не давая проникнуть в себя. — Значит, не хочешь по-хорошему… — прокомментировал Чонгук с лёгкой усмешкой. Влажные губы опустились на заднюю часть шеи лёгким поцелуем, медленно скользя ниже, к спине. — Нет! Он знает, Чонгук всё знает. Все его точки и как их касаться, чтобы сводить с ума, знает то, что Тэхён никого не подпускал к себе всё это время. Омега для него — прочитанная книга, в которой он помнит каждую строчку. — Сволочь! — Тише, — горячее дыхание на коже вызвало волну предательских мурашек, — будь послушным мальчиком, детка. Хочу тебя нежно. Ким напрягся всем телом, но шевельнуть получилось, разве что, только кончиками пальцев. Обречённо вздохнув, он попытался отключить сознание, чтобы ничего не чувствовать, ничего не ощущать. Но с Чонгуком так не получится, оба слишком хорошо это знали. Поняв, что ему больше не сопротивляются, альфа осторожно толкнулся на пробу в узкий проход, и жадно зарычал. — Всё ещё тесный, малыш, такой тесный. Прижавшись грудью к изящной спине, он качнул тазом, плавно входя до конца, замирая на мгновение, чтобы оставить тёплый поцелуй за ушком. Тэхёна пронзили тысячи наточенных и раскалённых спиц, вырывая с собственных теперь ненавистных губ задушенный вопль. Это слаще сладости. Это больнее боли. Омега стиснул зубы, рискуя раскрошить те друг о друга. Не смирился, но не способен дать отпор, как и всегда немощен, слаб, ничтожен перед своей ненормальной любовью. Пусть Чонгук забирает тело, эту пустую оболочку, под которой больше нет души, Тэхёну не жалко. Он уже давно отдал себя всего до капли этому кровожадному людоеду, пожирающему и плоть, и чувства, и всё-всё-всё… Только вот слёз от него сегодня не дождутся, ни единой капельки. Не забыть бы ещё попросить прикончить себя после всего, потому что Тэхён не вынесет. Он после этого точно не сможет жить дальше. — Чтоб ты сдох! — болезненный хрип. Пока ударяясь в оконные стёкла, ветер снаружи с воем трепал остатки рваной души; отдав природе власть над своим телом, парень принимал чужие ласки, исчезая, бесследно растворяясь в безумной, всепоглощающей, убийственной, во всех её проявлениях, нежности Чонгука. — Я не могу без тебя, Тэ… Я без тебя не живу, а существую. Лжец. Покачиваясь от мягких толчков, омега медленно уплывал куда-то очень далеко, где никогда не было боли и жестокости, где ему не приходилось каждый день проживать в страхе, где только они вдвоём, а все месяцы ада в их отношениях — просто выдумка, чья-то нездоровая фантазия. А может, это всё был просто дурной сон, кошмар, и сейчас Тэхён проснулся по-настоящему? Чонгук уложил его на спину, вновь возвращаясь в разгорячённое упругое тело, и уперевшись локтями в постель, навис над таким желанным лицом, размеренно двигаясь. — Однажды ты сведёшь меня с ума, — прошептал он, водя по пухлым губам своими, — или убьёшь. Лёгкий, бережный, и такой отчаянно-горький поцелуй прошёл навылет сквозь то, что оставалось от сердца, но альфа, кажется, пока не собирался заканчивать свою пытку. Услышав следующие слова, Тэхён беспомощно вздрогнул, и вскинул вверх остановившийся взгляд широко распахнутых от неисчерпаемой боли глаз. — Мои глаза в тебя не влюблены… — Нет! Замолчи! Прошу, замолчи… — Они твои пороки видят ясно… — Не надо!..

***

Четыре года тому назад. — Мои глаза в тебя не влюблены, — Они твои пороки видят ясно… — Что это? — фыркнул Чонгук, морщась. — Это Шекспир! — омега повернулся к нему всем корпусом, возмущённо пыхтя, — Как ты можешь этого не знать? — Терпеть не могу стихи, — альфа мотнул головой, хрустя позвонками на шее, — это как-то тупо. Зачем сочинять рифму, если можно просто сказать так, как есть? — Ничего ты не понимаешь, Чонгука, — Тэхён снисходительно улыбнулся, перебираясь на кровать, — это же романтика. За окнами неистово гудел ветер, прогибая и швыряя из стороны в сторону молодые деревья в лесополосе. А в маленькой комнате общежития было тепло, уютно и так правильно рядом с Чонгуком. Над квадратной электрической плиткой клубился ароматный пар, исходящий из аппетитно булькающей кастрюльки. Альфа готовил для своего омеги что-то особенное, и даже не позволил приблизиться и заглянуть под крышку, не желая портить съедобный сюрприз. — На будущее, я — аромантик, — предупредил тот, — не ожидай от меня многого — разочарую. Омега кивнул, продолжая улыбаться. Лично он не знал никого более романтичного, чем его мужчина. Чего стоила одна только заваленная мягкими игрушками кровать, а комната, утопающая в букетах? — Можешь и дальше быть аромантиком, но мировую литературу, Чонгука, надо знать. Хотя бы для общего развития. — Я нашёл для себя занятие поинтереснее, — ухмыльнулся парень, задирая футболку лежащего Тэхёна неприлично высоко. — Боже! — хихикнул омега, стыдливо прикрывая лицо томиком Шекспира в своих руках, — Мы же только что этим занимались. Альфа самозабвенно целовал чужую грудь, уделяя много внимания маленьким припухшим соскам, игриво толкая те языком. Эту часть тела своего омеги он любил особенно сильно. Прерывисто вздохнув, Тэхён вернулся к чтению; глаза загадочно поблёскивали, голос дрожал и срывался от желания. — Мои глаза в тебя не влюблены, — Они твои пороки видят ясно. А сердце ни одной твоей вины Не видит и с глазами не согласно. Ушей твоя не услаждает речь. Твой голос, взор и рук твоих касанье, Прельщая, не могли меня увлечь На праздник слуха, зренья, осязанья. И все же внешним чувствам не дано — Ни всем пяти, ни каждому отдельно — Уверить сердце бедное одно, Что это рабство для него смертельно. В своем несчастье одному я рад, Что ты — мой грех и ты — мой вечный ад. Последние слова вырвались со стоном, ведь Чонгук даром времени не терял. — Бред, — усмехнулся он, — прикусывая основание шеи омеги, — к чёрту стихи, детка, лучше я послушаю, как ты стонешь. — Чонгука, а ты смог бы? — Тэхён задохнулся в крике от толчка в простату, — Ты посвятил бы мне стихи? Даже если они тебе не нравятся, а мне — очень? — Я же не поэт, — хрипло рассмеялся альфа, прекращая двигаться, — даже будь я им, с чего мне писать стихи о тебе? Разве ты какой-то особенный? — А разве нет? — Ты такой же, как и миллионы других омег на свете, и для меня лично ничем от них не отличаешься. Ким закатил глаза. Он слышал подобное по сто раз на дню, но воспринимал всё как затянувшуюся шутку. — Просто представь, что ты полюбил кого-то от всего сердца. Посвятил бы? Чонгук задумался. — По крайней мере, выучил бы то, что кто-то сочинил до меня, — усмехнулся он, и понизив голос, повёл носом по чужой щеке, — но я не умею любить от сердца, мышонок, я умею трахать от души. — Чонгук! — комкая в пальцах шёлковые простыни, омега громко вскрикнул от внезапного грубого движения внутри.

***

— Чонгук! — Надо же, — произнёс альфа, всматриваясь в потемневшие от удовольствия глаза, — даже кончая подо мной, всё равно смотришь с такой ненавистью. — Я ненавижу тебя, — томно простонал Тэхён, глубоко закатывая зрачки, — ненавижу. — Знаю. Но ты всё равно любишь меня. — Не люблю… — Любишь, мышонок, только меня одного и любишь. — Нет! — на выдохе. — Скучал по мне, маленький? — Чонгук ускорил движения, понимая, что омега сам не попросит этого сделать, хотя сейчас это всё, чего он хочет. — Господи… Нет! — Так и не научился врать, да? — ласково улыбнулся альфа. Тэхён и дышать-то без него не научился, о чём речь? Зато сейчас он дышал глубоко и часто, путаясь в противоречивых ощущениях, и поскуливал от сладкой тяжести, скопившейся внизу живота. — Кончай, золото, ты же так этого хочешь… Вскинув руки, Тэхён выгнул спину, приподнимаясь, и жалобно простонал о том, как хорошо его телу и как погано на душе. Мучительно долгий, почти болезненный оргазм стёр разом все эмоции. Стеклянный взгляд устремился в окно. Какой из Кима выйдет служитель закона? Явно паршивый, раз он даже себя не в силах защитить. Тэхён почти не двигался. Он задымил в постели, продолжая смотреть куда-то вдаль пустыми глазами. — Не собирался тебя насиловать, — Чонгук сидел, свесив ноги с кровати, и также курил, — но у тебя началась истерика, ты так сильно кричал… Я просто не знал, как ещё тебя успокоить. — Я пришёл в себя ещё до того, как всё случилось, — бесцветно напомнил омега. — Это так, — альфа ухмыльнулся, — но я уже не смог остановиться. — У тебя нет ещё одного дубликата моих ключей? — Нет, — парень посмотрел на него удивлённо. — Хорошо. Потому что я больше не хочу тебя здесь видеть. — Мне показалось… — Тебе показалось. Чонгук посмотрел в его глаза, не скрывая усмешки. — Ты берег себя для меня. Серьёзно будешь говорить, что до сих пор не простил? Ты давно простил меня, и я даже больше скажу, будешь прощать всегда. Хватит бегать от меня, Тэ, давай сойдёмся. Собирай вещи и поехали домой прямо сейчас. Тэхён ответил колючим, полным презрения взглядом. — Убирайся немедленно. — Малыш… — Убирайся! — крикнул омега, садясь на постели, — Живо! Если ты этого не сделаешь, я вызову охрану, и полицию, в придачу. Не постесняюсь заявить об изнасиловании! Альфа моргнул и громко захохотал, зная, что это приведёт Кима в бешенство. — Остынь, шальная детка, я же не враг тебе. Ты сам ко мне приедешь, и мы оба это знаем. Потому что не можешь без меня. — Катись к чертям, Чонгук! Ненавижу тебя! Ненавижу! Будь ты проклят! — Оу… — Чонгук продолжал смеяться назло Тэхёну, — Принимай таблетки чаще, мышонок, ты в последнее время совсем слетел с катушек. Дрожащими от ярости руками омега схватил первое попавшееся под руку, и метнул в голову парня, промахиваясь. — Успокойся и выдохни, — уже серьёзно сказал альфа, — приеду за тобой завтра, и чтобы вещи были собраны. Больше ты не останешься здесь один в таком состоянии. Чонгук оделся и подошёл к постели, оставив на губах Кима тёплый поцелуй. — Приеду завтра, мышонок, — повторил он шёпотом, — будь готов. Альфа уже скрылся в коридоре, когда до него донёсся тихий безжизненный голос: — В какую игру мы играем в этот раз? Ким не видел, но чувствовал эту гадкую ухмылку, накрывшую чужие губы, ответившие: — В нашу любимую, детка. Мы играем в любовь. Когда дверь закрылась за незваным гостем, Тэхён устало сомкнул веки. Они оба — сумасшедшие, что Чонгук, то и дело ныряющий из крайности в крайность, что он сам, живущий прошлым и в прошлом. Встретились во вселенной однажды садист и мазохист… Забавная из них вышла команда. Хороший анекдот. Но в конце смеяться останется только один, или вообще никто. Тишина звенела в ушах, сдавливая ледяными пальцами влажные виски. Невозможно с Чонгуком. Но без него совсем-совсем никак. Новое, свежее утро вспороло грудину такой же свежей болью от воспоминаний о вчерашнем дне. Тэхён обезумев, метался по крошечной комнате, такой пугающе огромной, бесконечной сейчас, и не мог найти себе места. Его уютное убежище, тихую пристань израненной души, превратили в дымящиеся руины. Всё, что омега месяцами восстанавливал, его привычный быт, с таким трудом накопленные частички жизни в тусклых глазах — Чонгук вторгся и забрал всё, снова заполнив чужие мысли и жизнь единолично собой. Он всегда так поступал. Брал, что хотел и когда хотел, играл умело и искусно, а наигравшись, уходил, не оборачиваясь, пока за его спиной в беззвучных криках заживо сгорал один глубоко несчастный человек, который виноват лишь в том, что позволил себе полюбить по-настоящему, однажды и навсегда. — Почему ты всё ещё не собрал вещи? Ким поднял голову, невидящим взором уставившись на вечного нарушителя своего покоя. Маленький, поломанный, сидящий на полу в дурацкой безразмерной рубашке, у любого другого он вызвал бы своим видом искреннее сочувствие. Но в глазах, вечно горящих похотью, сочувствию если и случалось промелькнуть, то искренности в нём не было ни грамма. — Я никуда не поеду с тобой, — слабым голосом ответил Тэхён. Пальцы неконтролируемо дрожали. Чонгук ушёл вчера, сытый молодым телом, а обладатель этого самого тела всю ночь срывал голос в душераздирающих криках, забывшись в очередной истерике. — Перестань вести себя, как маленький, Тэ. Попрятался, побегал от меня — и хватит. Ты же знаешь, что я тебя отсюда всё равно заберу. Знает. Не хочет этого. И хочет. И сходит с ума, падая в пропасть по имени Чонгук. Не нуждаясь ни в чьём позволении, а уж тем более — Тэхёна, альфа достал из чужого шкафа вместительную спортивную сумку, торопливо скидывая на дно вещи Кима. — Оставь меня в покое, пожалуйста, — умоляюще смотрел на него парень, — уйди. — Оставил однажды, — Чонгук откинул сумку в сторону и тоже присел на пол, развесив крепкие руки на согнутых в коленях ногах, — и что из этого получилось? Кому-то из нас стало легче? Взгляд омеги потяжелел, наполняясь ядовитой, отравляющей его самого бесконечной злостью. — Ты бросил меня, Чонгук. После… После того, что случилось, ты просто ушёл. Хочешь рассказать, как тебе было плохо? Наверное, помирал от тоски в барах и в постели с омегами? Лучше заткнись, слышишь? У тебя нет никакого права даже рта раскрывать после того, как ты поступил со мной. — Каждый переживает боль по-своему, малыш. Этот его спокойный и безразличный тон всегда рвал Тэхёна, окончательно сорвал и сейчас. Вскочив на ноги, омега заорал, терзая волосы на своей голове, готовый вырвать те к чёртовой матери, только бы перебить эту боль внутри, только бы не сломаться и не пасть жалкой пылью в ноги любимого врага, ненавистного возлюбленного. Альфа отрешённо наблюдал, как Ким пинком разбрасывает вещи из сумки, швыряет и крушит всё, что попадётся под руки в приступе гнева. Через несколько минут он неспешно поднялся и найдя в тумбочке омеги коробочку с лекарствами, достал нужный препарат, и выдавив из блестящей кассеты пару овальных таблеток, почти насильно впихнул те в парня, заставляя проглотить. — Тише, ну, — шептал он, сжимая в душных объятиях бьющееся тельце, — всё хорошо, маленький мой, сейчас я рядом. Доверься мне, Тэ. Доверял. Тэхён даже себе не доверял так, как Чонгуку. Безоговорочно, непоколебимо, бесконечно доверял. Но не верил. — Я никогда тебя не прощу, — стуча зубами в нервных судорогах, повторял омега, — никогда. Это ты во всём виноват. — Зря ты так, мышонок, — Чонгук тяжело выдохнул в мягкую макушку, — это был и мой ребёнок, тоже… Тэхён замер на несколько секунд, близкий к тому, чтобы растаять в пустоте, навсегда исчезнуть, стереть себя с лица земли. Первая слезинка дала трещину в покрытом мраком ледяном сердце, и парня разнесло в чужих руках; почувствовав волю, рыдания вырвались наружу.

***

Десять месяцев тому назад. Воссоединившись после последнего расставания, омега и альфа провели в нежных объятиях друг друга два сладких месяца. Восемь недель они будто узнавали друг друга заново, касались осторожно и бережно, говорили тише и только о важном, а смотрели — только в глаза и только с благодарностью и обожанием. Чуть друг друга не потеряли. Чуть не погубили настоящую, ту самую, которая даётся не всем. Они поссорились из-за ерунды, а когда скандал был в разгаре и из окон с грохотом летели посуда и техника, никто из них обоих даже и не помнил, с чего всё началось и кто в чём виноват. Была лишь слепая злость; взаимные претензии, упрёки и невысказанные обиды, слепившиеся в тяжёлый липкий ком, нашли выход в громких криках, полных ненависти и раздражения. Жестокие слова летели, как пощёчины, стрелами впивались, раня сердца друг друга, целясь поглубже, чтоб наверняка, грубо вырывая комья кровоточащей плоти. — Ты забыл, кем был до меня? Забыл, кто сделал из тебя подобие человека? Ты жил три года, ни о чём не думая, и всё благодаря кому, скажи? — первый и последний упрёк со стороны Чонгука выжег внутри все счастливо прожитые вместе красивые моменты, — Я дал тебе всё, а ты? Ты жалок, как и твой кот, — пластилиновую фигурку смяло в большом кулаке, — такой же уродливый и беспомощный. Ты — никто без меня, Тэ, ничто. Как поражённый громом, Ким сполз на пол, не замечая ни ухода альфы, ни разъедающих глаза мутных дорожек жидкой соли. Тело в один момент прошибла адская боль, запутавшийся в лёгких углекислый газ отказывался их покидать, уступая место жизненно-важному кислороду. Неестественно выгнувшись, Тэхён дико закричал, давясь этим жутким звуком и режущей вдоль и поперёк, до костей, агонией. Чонгук пил, танцевал и смеялся. Чонгук трахался всю ночь и ни о чём не думал. Не отвечал на звонки. Его омега ночь провёл в клинике, едва не отдавший Богу душу из-за обильного кровотечения, вызванного выкидышем. Перенервничал. Потерял ребёнка. Частичку себя и любимого мужчины, о существовании которой даже не догадывался. Он навестил лишь раз, альфа. Сказал что-то вроде «не переживай, с кем не бывает?», и исчез. Наверняка, счастливый от того, что беременность ненужного ему омеги так «удачно» прервалась. Если кто-то и подумал бы, что своим бегством Чонгук прячется от своей же совести, то Тэхён точно знал: совести у этого человека (ли?) нет и не было. Мальчику надоела игрушка. Мальчик её сломал, растоптал и бросил, с лёгкостью позабыв.

***

А сейчас вспомнил. Почуял вновь бьющийся пульс под кожей, увидел жизнь в глазах, и вернулся добить, выжрать остатки, чтобы ни себе, никому другому. Тэхён никогда ещё не плакал так долго. Игра Чонгука в любовь, похоже, не имеет ни конца, ни края.