Пролог
3 мая 2022 г., 17:55
***
2245.244, Айова, Земля
Ему двенадцать, и не сказать, что в свой день рождения он получил хоть что-нибудь в качестве подарка. Мама пропадает на работе уже сколько… месяц, кажется? Отчим пьёт, как всегда. Как и последние лет пять где-то. Машина осторожно выруливает на трассу, когда на всю громкость пиликает звонок входящего вызова. — Ты что, сдурел?! Да эта машина — антиквариат!!! — орёт через динамики отчим. — Думаешь, тебе всё сойдёт с рук, пока твоей мамаши нет на планете?! А ну, быстро тащи домой свою задницу! Ты в моём доме живёшь и это моя машина!!! Клянусь, хоть одна царапина, и ты… Никакого настроения нет слушать эти вопли в собственный день рождения. Не пошёл бы этот тупой придурок… По сторонам — радующая глаз пустая дорога, и теперь можно смело давить на газ и набирать скорость, выезжая на открытую трассу, на которой уже можно будет разогнаться что есть духу. Ладони вот только потеют от страха, всё-таки, это его третий раз в жизни за рулём, но смех раздирает грудь, и хоть ни зги не видно на этом низком сидении, педаль газа смело топится в пол. Теперь можно и крышу открыть, грешно же на кабриолете да с закрытой крышей ехать! Раз рычаг, два рычаг. Ветер прорывается в салон, и крыша слетает с креплений куда-то на обочину. Класс… Да и плевать. На приборной панели очень кстати находится старенький проигрыватель музыки, и первой попавшейся песней включается ''Sabotage — Beastie boys''. Ну что это, если не подарок вселенной на день рождения? Скорость уже за 80, идёт к 90, ветер бьёт в лицо, кожаная куртка прилипает к телу, но счастье так и пробирает внутри, и крик рвётся наружу, и он чуть не отпускает руль. Мимо проносятся поля, какие-то остатки блоков со стройки, впереди по обочине идёт какой-то мальчишка и голосует. Услышав сигнал машины, мальчик, как вкопанный, замирает, когда та проносится мимо него на полной скорости. Впереди открытая дорога, манящая своей пустотой… Но когда это в его жизни всё шло так, как хотелось? Сзади раздаётся вой сирены, а в зеркале заднего вида, помимо собственных испуганных глаз, мелькает полицейский аэроцикл. Черт! — Гражданин, немедленно остановитесь! — приказывает полицейский, легко догоняя и двигаясь теперь прямо рядом. О нет, не в его стиле так просто сдаваться! Ловко вырулив на поворот с трассы, он вдавливает в пол педаль газа, несясь по пыльной дороге вперёд. Как от него оторваться? Это вообще реально в пустыне, где любая машина буквально как на ладони? За всей этой пылью ворота закрытой территории стройки появляются слишком поздно, машина врезается в них и сносит на полной скорости. А впереди… А впереди — обвал. Тупик. Конец дороги. Приехали. Ну, если честно, не то чтобы он против лишний раз побесить своего дражайшего отчима. Газ на полную, пятая передача, руки на руле. До обрыва остаются какие-то метры… Он резко нажимает на тормоз, выкручивает руль влево и прыгает из машины, едва не улетая за ней прямо в пропасть. По инерции его уносит на край обрыва, рукам даже не за что зацепиться, но он, свесившись вниз, хватается за самый край выступа и висит над ямой. Потом подтягивается и забирается наверх. Сердце колотится как сумасшедшее, а дыхания так мало, так чертовски мало, но он смеётся, упираясь разодранными ладонями в коленки. Аэроцикл с воющей сиреной останавливается в нескольких метрах перед ним, и полицейский, сойдя с него, упирает руки в бока. — Гражданин, назовите своё имя. Он вздёргивает подбородок, отряхивая зудящие от ссадин ладони. — Меня зовут Чон Чонгук.***
2245.244, Вулкан
— Одна тысяча пятьсот сорок восемь… — Интегрированные измерения соответствуют логарифму… — Неисключаемость и неконкурентность… — Четыре третьих Пи, умноженные на радиус в кубе… — Когда действия с точки зрения морали похвальны, но необязательны. На этом тест на сегодня закончен. Сферический экран с меняющимися на нём вопросами и формулами, — в которых, надо сказать, Юнги всегда находил некое умиротворение, — гаснет, и он поднимается по невысокой лестнице из обучающей ячейки, собирая свою сумку, чтобы отправиться на следующее занятие. — Мин! Опять они… Странно, но в постоянстве издёвок этих детей можно даже найти нечто стабильно деструктивное для их же собственного развития. — Позволю предположить, что у вас есть новые оскорбления для меня? — Так точно, — с издёвкой произносит Хон. Как скучно… Что ж, придётся с достоинством их принять. Юнги подхватывает свою сумку, надевает через плечо и, предвещая очередную порцию глупых высказываний своих деградирующих одноклассников, поворачивается к ним лицом. — Это ваша тридцать третья попытка добиться от меня эмоциональной реакции, — со вздохом напоминает им Юнги. Они вроде уже не дети, всем им давно по двенадцать, и их поведение можно объяснить только… А, нет, Юнги не может его объяснить. — Ты не человек и не вулканец, тебе нет места в этой вселенной, — произносит один из друзей Хона. Второй молчаливо поддерживает. — У него человеческие глаза, и в них тоска, вы видите? — говорит сам Хон. — А может, эмоциональная реакция нуждается в стимуле? Хон толкает его, и Юнги едва не падает в ячейку. Они ещё никогда, никогда не применяли силу, чтобы добиться от него проявления агрессии или обиды. — Твой отец — предатель, — хмыкает Хон, подходя. — Знаешь, почему? Потому что женился на этой человечьей шлюхе и… Бах! Юнги почти физически ощущает этот взрыв внутри. Всё внутри него кипит. Он сам не успевает осознать свои действия, как с криком толкает Хона, и тот, споткнувшись, падает в ячейку. Юнги скатывается по краю к нему, но Хон уже поднялся и с размаху бьёт его по лицу. Губу обжигает болью. Хон нападает, но Юнги блокирует его удар, опрокидывает на пол и садится сверху, и бьёт, бьёт, бьёт… Впервые за всё время обучения (если не за всю историю школы!) его отца вызывают к директору. Юнги ждёт неподалёку от зала, в котором с отцом беседовало руководство, и ждёт плохих новостей. Бессмысленно ожидать хорошего, если в данной ситуации негативный исход — самый вероятный из возможных. Юнги готов к этому. В конце концов, он не считает свои действия чем-то неправильным. Он защищал свою честь, честь своего отца и своей матери, пусть и таким первобытным способом, как драка. Нужно допускать существование индивидуумов, не способных к цивилизованному существованию и конструктивному диалогу. Губу нещадно жжёт боль, скула ноет. Мама будет не в восторге, когда узнает. Отец вскоре возвращается. Он сохраняет молчание, садится рядом и просто смотрит на него. Ни осуждения, ни злости в его взгляде нет. В его глазах вообще редко когда можно увидеть отражение каких-то эмоций. Разве что только… огорчение. Огорчение сейчас очень хорошо видно. — Они сказали, что ты предатель, — тихо оправдывается Юнги. Оскорбления матери он тактично опускает, не желая даже мысленно озвучивать эти мерзкие слова. Отец вздыхает. — Эмоции нашей расы скрыты глубоко, — напоминает ему отец в который раз. — Намного глубже, чем у людей. Абсолютная логика даёт покой, который редко испытывают люди — контроль над чувствами. Чтобы они не контролировали тебя. Юнги пытается привести его слова к общему знаменателю и… — Отец, ты хочешь… Ты хочешь, чтобы я стал абсолютным вулканцем, но… ведь наша мама с Земли. Отец утвердительно кивает. — Как посол Вулкана на Земле, я обязан понимать поведение землян. Женитьба на твоей матери была… логична. Логична. Значит ли это, что кроме логики родителей больше ничего не связывает? А что при этом чувствует сама мама, если она, в отличие от отца, не имеет такого контроля над своими чувствами? Является ли этот шаг оправданным и не приносит ли он больше вреда, чем пользы, если анализировать эту ситуацию с точки зрения сущности землян? Юнги пытается объединить эти выводы в один общий и значимый конкретно для него, но пока это больше похоже на разбросанные в хаосе факты, которые ему, возможно, пока просто не дано понять. — Юнги, — твёрдо произносит отец, — ты полностью распоряжаешься своей судьбой. Реши для себя только один вопрос: какой путь лучше других. И это решение можешь принять только ты сам. Год за годом Юнги растёт, учится, познаёт мир, такой многогранный и сложный, но вряд ли он может припомнить хоть один день, когда бы не думал о том, какую же судьбу предпочтительнее выбрать: вулканца или землянина. В конце концов… он дитя двух миров. Возможно, ему просто не дано выбрать что-то одно. Это будет противоречить его сущности, заложенной генами и принадлежностью к миру Вулкана и миру Земли. — Юнги, — подзывает его мать, когда он наконец выбирает одежду для этого важного мероприятия. — Дай на тебя взглянуть. Сегодня важный день. Сегодня ему восемнадцать, и сегодня ему предстоит наконец сделать выбор. Быть вулканцем или землянином? Отказаться от чувств в пользу спокойной размеренной жизни в абсолютной логике или погрузиться с головой в мир эмоций, таких непостоянных и прекрасных в своей дикой сущности. До самого последнего дня Юнги не мог принять решение. Да и… вряд ли когда-нибудь сможет. — Не на что смотреть, мама, — вздыхает он недовольно. А на что смотреть? Он выглядит как и всегда. У всех вулканцев внешность почти идентична: одинаково простые стрижки, одинаково бледные лица, невзрачных цветов одежда. Вулканцы неодобрительно относятся к ярким проявлениям индивидуальности, считая это неуместным проявлением самовыражения. Самовыражаться гораздо логичнее и благотворнее для всех своими достижениями, познаниями, интеллектом. Вся их сила — в гармоничном единообразии и коллективном развитии исключительно умственных способностей. Юнги знает если не всю вселенную, то почти всю. Он знает так много, что любой человек рядом с ним будет казаться ребёнком, едва научившимся говорить. Он знает так много просто потому, что заполнить пустоту в своей душе кроме знаний ему, в принципе, было и нечем. — Юнги, ну же! — поторапливает мама, протягивая к нему руки. Недовольно вздохнув, он всё же подходит и нервно одёргивает свой серый кафтан. — Тебе так волноваться не нужно, — мягко улыбается она, поправив воротник и задержав тёплые ладони на его прохладных щеках. — Всё будет хорошо. — Я едва ли волнуюсь, мама, — отводит он взгляд. — И у слова «хорошо» переменчивые дефиниции, мне это не подходит. — Как скажешь, — смиренно вздыхает она. Так странно. Юнги в сотни крат умнее неё, образованнее, но… сколько бы книг он ни прочёл, сколько лекций ни прослушал, он всё равно чувствует себя глупым ребёнком рядом с ней. Отец — это разум, а мама — сердце их семьи. Быть может, в обычной семье с родителями-вулканцами их ребёнок будет счастлив так, как это принято здесь, но Юнги счастлив по-своему, пусть и воспитание в его семье имело разительные отличия от воспитания в других. У него своё счастье и своя судьба. Плохо ли это?.. — Мама, — хмурится он, когда она рассеянно стряхивает пылинки с его плеч. Юнги берёт её руки в свои и заглядывает в глаза. — Позволь спросить о личном. — Конечно, — с мягкой улыбкой она кивает. — Если я решу выбрать вулканский ритуал Каленара и откажусь от эмоций… Ты же не будешь думать, что это отражает мои суждения о тебе? Она опускает глаза, в которых светится ничто иное, как искренняя чистая любовь к своему единственному сыну. И больше всего на свете Юнги не хочет огорчить её. Не отца, а именно её — женщину, давшую ему жизнь, воспитавшую и дарящую частичку своей души вместе с каждой своей улыбкой. Никакой ритуал никогда бы не смог убрать те эмоции, которые он испытывает при взгляде на неё. — Ох, Юнги… — едва слышно выдыхает она. — Совсем неважно, какое ты изберёшь будущее. Я всегда буду гордиться тобой… Юнги принял решение. По сути, разве был у него иной выбор? Отец возлагает на него большие надежды, и разве может он разбить их, сделав выбор в пользу чего-то иного? Это было бы безответственно и, что гораздо важнее, нелогично с его стороны. — Вы превзошли все ожидания своих наставников, ваши результаты и характеристики безукоризненны! Правда, за одним исключением. Юнги кивает. Речь о его вспышке ярости в школе в двенадцать лет. Глупый был поступок, всё можно было решить куда цивилизованнее. — Я вижу, вы также записались на Звёздный флот? — обращает внимание председатель совета министров. — Иметь несколько альтернатив, полагаю, приемлемо, — объясняет Юнги. Он ведь не мог предугадать их решение, в конце концов, его могли просто не принять ввиду его нечистокровности. Тем не менее, за все годы обучения Юнги не раз показал, что его навыки и умственные способности ничуть не уступают, а даже во многом превышают среднестатистические показатели среди его сверстников. — Приемлемо, но необязательно, — заключает министр. — Вы принимаетесь в Вулканскую Академию наук. Это замечательно, Юнги, что вы смогли столького добиться, несмотря на изъян. Всем встать! Советники и министры поднимаются, чтобы выразить своё окончательное решение в пользу его кандидатуры, но всё, о чём может думать Юнги — изъян. Изъян? Неужели, он имеет в виду… — Вы не могли бы пояснить, о каком изъяне речь? Стоит ведь прояснить этот вопрос до того, как его примут в Академию. — О вашей земной матери, разумеется. У Юнги нет оправданий насчет той драки в двенадцать лет, кроме как то, что он защищал честь и доброе имя своей любящей его всем сердцем матери. Матери, которая не отречётся от него, даже если он отречётся от части её наследия в своём существе в пользу отцовского наследия. Юнги не стал бы драться с кем-то за такие слова сейчас, будучи взрослым восемнадцатилетним парнем. Но этому раздутому индюку с завышенным чувством самомнения и превосходства над другими ему до ужаса хочется врезать. — Совет, министры, — громогласно обращается он ко всем присутствующим, — я отказываюсь. У отца, сидящего по правую руку от председателя совета, на лице написано крайнее удивление, какого Юнги у него не видел, наверное, никогда в жизни. — Ещё ни один вулканец не отказывался от Академии! — хмурится министр. Если бы не присущее всем истинным вулканцам отсутствие эмоций на лице, Юнги бы сказал, что он в бешенстве. — Я всё же не совсем вулканец, а наполовину человек, — равнодушно поясняет он, — так что ваша репутация не пострадает. — Юнги, но ты обязался почитать вулканский образ жизни, — строго напоминает отец. — Зачем же вы предстали перед Советом? — почти возмущённо спрашивает у него министр. — Чтобы удовлетворить эмоциональную потребность в бунтарстве? — Единственная эмоция, которую я желал бы выразить — благодарность вам, министры, за рассмотрение моей кандидатуры, — невозмутимо чеканит он и напоследок гордым взглядом обводит всех вокруг, присутствующих в этом зале. Они потеряют гораздо больше, если не заполучат его в свои ученики, чем он сам, отказавшись от обучения в этом оплоте лицемерия и лжи, прикрытой масками логики и бесстрастности. Месть — это блюдо, которое подают холодным, — читал он где-то в одной из маминых земных книг. В этом выражении, в котором Юнги тогда мало что понял, оказалось гораздо больше смысла, чем он мог предположить. А ухмылка на его губах явно выводит бедного старого вулканца из себя гораздо больше, чем тот хотел бы признать. — Живите и процветайте.
