some|one

      День обещает стать «лучшим» днём в жизнях Чимина и Чонгука, когда родители за завтраком сообщают им «радостную» новость о том, что к ним на неделю приезжает пожить бабушка Чимина. Ей предстоит пройти полное обследование и сдать немало анализов: возраст преклонный, проблемы со здоровьем подступают одна за другой. Чонгук против бабушки ничего не имеет, он воспитан в уважении к старшим и особенно пожилым, но проблема в том, что в доме только три спальни. Бабушке по лестнице ходить тяжело, поэтому родители с первого этажа переезжают на второй, в комнату Чимина — там новая двуспальная кровать. А Чимин, разумеется, временно переезжает к Чонгуку. И это полный звездец. Но родители почему-то считают иначе. — Вы же братья, оба мальчики, нет ничего страшного в том, что поспите недельку вместе. Вы ведь стали хорошо ладить. Уверена, вам будет весело, — убеждает их Соён, что бояться совершенно нечего, а у Чонгука мелкие волоски дыбом становятся по всему телу, когда он представляет, что ложится с Чимином в одну кровать. Нет, нет, исключено. Он даже не будет ставить над собой подобного рода эксперименты. Раз с переездом бабушки всё решено и рокировка спален произошла, Чонгук выбирает третий вариант: собрать свои немногочисленные вещи и перебраться на диван в гостиной. — Чонгук, в этом есть такая необходимость? — отец стоит над душой, пока Чонгук стелит себе на диване, готовясь всю ночь ворочаться от дискомфорта и мыслей, что Чимин сейчас там, наверху, в его комнате, в его кровати. И ладно бы это бесило. Но этот факт знакомым образом щекочет внутренности внизу живота, и Чонгук упорно гонит от себя левые мысли. — Я не буду с ним спать, — отрезает он, если Дохён с пятого раза не понял, что отказ сына категорический и обдумыванию или оспариванию не подлежит. — Ладно, — машет на него отец, сдаваясь. В конце концов, Чонгук взрослый мальчик, может уже сам решать, с кем ему спать и где. Отец уходит на второй этаж, погасив верхний свет в гостиной, и Чонгук ложится в свою импровизированную постель. Закидывает длинные ноги на подлокотник, складывает руки на животе и бездумно пялится в темный потолок, даже пробуя закрыть глаза и заснуть. Очевидно, бесполезно. Интересно, чем занят Чимин? Уже лег? Или рассматривает и трогает его вещи, пользуясь тем, что Чонгук не видит? Хотя какое ему до них дело? Как и до самого Чонгука. Чммин наверняка уже лёг, наслаждаясь мягкостью и ароматом нового постельного белья и упругой твердостью дорогого ортопедического матраса. На таком только трахаться. Свой Чонгук не осквернял, но в отелях пробовал: пружинит великолепно. Чимину бы понравилось. Ах ты ж чёрт. Чонгук стонет, уже не мысленно, и накрывает глаза рукой. Трёт лоб и в итоге оставляет ладонь на рту, закрыв его. Уже даже не хочется материться. Хочется сразу повеситься. Покончить с этим наваждением, которое усиливается с каждым днём. Что с ним, Чонгуком, блять, не так?! Откуда у него все эти нездоровые мысли в голове? И почему они все связаны с Пак Чимином?! Логика уходит в отказ. Её попросту нет и быть не может. У Чонгука помешательство. Наверное, он перегрелся, пока без разбору трахался с каждой, кто согласна была ему дать здесь и сейчас, и поэтому теперь его тянет в кроватку к парню, лечь с ним рядом и заснуть в обнимку, как в какой-то дешёвой мелодраме. Удушение ненадежно. Лучше найти пистолет и застрелиться, чтобы наверняка. Чонгука хватает ровно на две бессонных ночи. На третью он сдаётся в середине. На часах второй час ночи, когда он, взяв одеяло и подушку, идёт наверх. Открывает дверь в свою комнату, которая не заперта, потому что Чимин точно не ждал ночных гостей, и подходит к кровати. Чимин спит, почему-то с краю, словно ему неловко занимать сразу всю площадь, развалившись поперек чужой постели. Чонгук своим приходом его не разбудил. Он осторожно, стараясь не допустить обратного, кладёт подушку и ложится вместе с одеялом. Накидывает его на ноги, оставив открытым торс, потому что ему внезапно становится очень жарко. Окно открыто, но это не спасает. Чонгуку приходится снять футболку, но даже без неё всё тело горит, особенно лицо. Отлично, он в кровати, со спящим Чимином. Что дальше? Разве похоже, что тут ему заснуть будет проще? Но хотя бы не болит спина и не затекают ноги. Чонгук поворачивает голову и смотрит на светлый затылок. Хочет протянуть руку и дотронуться. Останавливает себя в самый последний момент внутренним воплем: «ты что творишь?!». Если Чимин проснётся от его прикосновения, он поднимет на уши весь дом. Чонгуку, чтобы этого не допустить, придётся быстро его затыкать, хватать и удерживать, пока тот не перестанет мычать и брыкаться. А если он подомнет Чимина под себя, то велика вероятность, что этим Чонгук уже ограничиться не сможет. Он доведет Чимина до истерики и слез, родители за стенкой проснутся, прибегут и… Чонгук выдыхает и закрывает глаза. Он точно проклят. Только ещё не понял, за что. Наверное, он был очень плохим человеком в прошлой жизни, раз в этой ему послали в наказание Пак Чимина. Его каждодневное испытание на стойкость духа и преодоление запретных желаний. Чимин во сне переворачивается на другой бок. Чонгук задерживает дыхание, сердце бешено колотится: вот этот момент, вот сейчас Чимин откроет глаза, увидит его, и начнется… Но вместо этого Чимин утыкается носом в его татуированное плечо и продолжает трогательно сопеть. Бедный Чонгук всё еще не дышит, боится даже моргать. От дикого перенапряжения выступают вены на руках и ноют виски. А когда Чимин делает шумный вдох, опаляя его кожу горячим дыханием, она вся покрывается мурашками. Снова. И снова, потому что Чимин продолжает дышать ему в плечо. Чонгук уже думает позорно сбежать, но, словно чуя его слабость и желая добить окончательно, Чимин придвигается ещё ближе и вместо подвернутого одеяла обнимает его руку. Сердце ухает в пятки. Колотится там где-то, вне тела Чонгука, а потом начинает сладко трепетать. Чонгук отваживается осторожно наклонить голову и скосить глаза на Чимина, увидеть его пухлую, бесстыжую щеку и очаровательно маленький, аккуратный нос. Почему-то уже хочется плакать, но Чонгук стоически держится. Повторяет себе, что мужик. Что он с этим справится. Он может держать себя в руках, а свой член в трусах. Еще бы так хорошо получалось контролировать левые мысли, озорно проносящиеся по краю сознания, чтобы не дать себя поймать и задушить. В конце концов Чонгук принимает своё наказание. Говорит себе: он это заслужил. Почему, уже неважно. Важно то, что Чимин спит рядом, и он первый человек, с кем Чонгук засыпает в одной постели. Ему всегда казалось это чем-то настолько личным и интимным, что он избегал этого, как огня. Даже когда девчонки предлагали ему остаться на всю ночь, рассчитывая, видимо, утром успеть перепихнуться ещё пару раз, он всегда отказывался и возвращался домой. Ложился спать один в свою кровать. И вздыхал с облегчением, что рядом никого нет. Продолжая вариться в вялых, запутанных мыслях, Чонгук не замечает, как наконец засыпает, вслушиваясь в мерное дыхание рядом. Успевает мельком подумать, что будет, если Чимин утром проснётся первым, но сон овладевает Чонгуком раньше, чем он выстраивает план отступления. И, будто в насмешку, Чимин действительно просыпается утром первым. Не спешит открывать глаза, а когда чувствует под пальцами чужую кожу, то и вовсе замирает. Паника внезапно накатывает, клокочет в горле. Ему страшно распахнуть веки, страшно увидеть того, кто лежит рядом: единственный, кто это может быть — Чонгук. И Чимин это знает. Все это знают. А оттого Чимин жмурится сильнее, но рук не убирает. Он не знает, что делать, как себя повести и что предпринять. Чимин удивлён, где-то даже возмущён, определенно смущён и точно растерян. Почему Чонгук здесь? Почему спит рядом? Когда он пришёл? Слишком много вопросов. А интерес, стягивающий горло, всё же завладевает, и Чимин осторожно раскрывает глаза. Смотрит на профиль рядом лежащего Чонгука, чью острую линию подбородка затрагивают утренние лучи солнца. Тёмные, слегка вьющиеся пряди волос растрепались по подушке: хочется коснуться их, убрать некоторые со лба. Чонгук красивый. Резкий и грубый, местами вызывающий, но такой мужественный, несмотря на свой юный возраст. Чимин забывается абсолютно, рассматривая его лицо и тело. Замечает все маленькие шрамы, каждую неровность кожи и родинки, хаотично разбросанные по торсу. И Чимин невольно снова зависает на татуировках. Хочется придвинуться ближе, посмотреть сверху: дурацкий, какой-то детский интерес. Чимин неосознанно начинает шевелиться, чтобы подтянуться чуть выше, надавливая нечаянно на руку Чонгука. Тот просыпается и хрипло мычит, недовольно, что разбудили, но глаз не открывает. Чимин задерживает дыхание и опускает максимально медленно и почти бесшумно голову обратно на подушку, плотно сжимая веки. Притворяется спящим, дабы избежать скандала и неловких, ненужных вопросов о том, что же такое он задумал? Придушить Чонгука подушкой во сне? Или голыми руками? Сердце бешено колотится, разгоняя адреналин по телу. Чимин чувствует, как к щекам приливает стремительно кровь, и уже мысленно хоронит себя, потому что уверен, что его пунцовая морда точно сдаст его с потрохами. Кажется, вот-вот и кровь носом пойдёт от внезапно подскочившего давления. Чонгуку всегда сложно вставать по утрам, потому что он сова и плевать хотел на естественные биоритмы. И он бы и не встал и продолжил валяться, если бы не почувствовал рядом тепло от тела другого человека. События прошлой ночи молниеносно проносятся в голове, подводя к пугающему выводу, что Чонгук сейчас лежит с мелким Пак Чимином в одной кровати. Чонгук перестаёт дышать, хотя сердце уже готово от волнения вот-вот из груди выпрыгнуть, и осторожно приоткрывает глаза, косясь на Чимина рядом. Видит его закрытые веки и резко выдыхает. Господи, пронесло. Чонгук осматривается. Никакие части их тел не пересекаются: они просто лежат рядом. Шанс разбудить Чимина при любых перемещениях снижается, но все равно остается высоким. Чонгук дико боится его пробуждения, когда они вот так близко в одной кровати. Хорошо бы Чимин вообще не узнал, что спал этой ночью не один… Делая всё максимально тихо и медленно, Чонгук осторожно выбирается сначала из-под одеяла, а потом и из постели. На цыпочках крадется к стулу, на котором висят домашние шмотки, берёт их, забирает с кровати подушку с одеялом и растягивает открытие двери секунд на десять, чтобы та случайно не скрипнула, всё испортив. Он воровато оборачивается на Чимина уже за порогом: проверяет, удалось ли ему уйти незамеченным. Вроде пронесло. Чонгук тихонько прикрывает дверь, медленно отпускает ручку, бесшумно защелкивая замок, и мысленно утирает пот со лба. Это было, чёрт побери, опасно. На трезвую голову вчерашняя «гениальная» идея прийти спать к Чимину уже не кажется такой безобидной. Да, Чонгук наконец выспался, и у него ничего не болит. Но зато щекочущее ощущение, поселившееся внизу живота, не проходит ни после утреннего душа, ни во время завтрака.

***

Стоит двери за Чонгуком закрыться, как Чимин выдыхает и утыкается лицом в подушку. Пульс настолько быстрый, что, кажется, будто даже веки подрагивают ему в такт. Так можно и инсульт заработать, в таком-то возрасте. Грёбаный Чон Чонгук. Чимина начинает это всё злить. В частности, ковыряющий его изнутри интерес к Чонгуку. Чонгук бесит, раздражает, провоцирует каждую нервную клетку, но, Господи Иисусе, притягивает, будто магнит. Чимин, словно мотылёк, летящий на пламя, обречённый обжечься, но он всё равно не в состоянии воспротивиться. Чимин всё ещё помнит ощущение чужой кожи под пальцами и звук мерного дыхания рядом. Зачем он всё испортил? Идиот. Мог ведь и дальше лежать смирно и просто любоваться тайком. Нет, захотелось больше, чёрт возьми. Хотя Чимин продолжает упорно противиться тому, что Чонгук намертво застрял у него где-то на подкорке, медленно отравляя собой всё внутри. Чонгук всё чаще всплывает в фантазиях. Это ещё больше злит и пугает. Так нельзя. Так быть не должно. Они сводные братья, в конце-то концов. А ещё Чонгук засранец с говнистым характером, но и это почему-то словно делает его привлекательней. Что бы Чимин ни бросил на чашу весов «против», она поразительным образом остаётся неподвижной. Будто всё уже решили за него, давным-давно. Руки выкручивает от какой-то безысходности. Срочно нужно отвлечься.

***

— Милый, ты чего так рано? — удивляется бабушка, которая уверенно сместила свою дочь с кухни. Обычно Соён встает, чтобы приготовить завтрак своим мужчинам, но теперь ей здесь не рады. На кухне может быть только одна хозяйка. И это теперь их заботливая бабуля. — Доброе утро. Не спится, — отвечает Чонгук, на ходу суша волосы полотенцем, по пути из ванной. — Конечно! На диване же так неудобно, — причитает бабушка. — Почему с Чимин-и спать не хочешь? Он тебе мешает? — Я не сплю с парнями, — отвечает Чонгук без всякой задней мысли, и только озвучив это вслух, понимает, как это прозвучало, поэтому добавляет: — Я привык спать один. Но бабуля человек старой закалки, так что воспринимает его слова буквально, не видя никакого подтекста, которого там и нет. Чонгук и с девушками не спит. Он даже Тэхёна никогда в одну постель с собой не пускал, когда они оставались друг у друга с ночёвкой. Чимин первый, с кем Чонгук лег в одну кровать, чтобы поспать, а не потрахаться, и этот факт до сих пор не укладывается в голове. — Как же ты тогда женишься? — удивляется бабушка. — С женой же спать придется! — Ой, бабуль, мне еще рано жениться, — прикидывается Чонгук девственником и паинькой и тут же переключает фокус внимания: — Давай я тебе лучше помогу. — Спасибо, милый. Бабушка разрешает ему достать горячий противень из духовки и расставить тарелки и приборы на стол. Когда приходят оставшиеся члены семьи, Чонгук успевает умять половину своей порции. Он воровато поглядывает на Чимина, сидящего за столом напротив. Тот ведет себя вполне обыденно, порываясь помочь маме и бабушке при каждой возможности, но его всё равно мягко, но настойчиво усаживают обратно на своё место. Чонгук к концу завтрака убеждается, что Чимин всё-таки не в курсе, что проспал полночи, обняв его под руку и жарко сопя ему в плечо. Тем лучше. Даже на смертном одре Чонгук ему в этом не признается. Как и в том, что ему это до дрожи понравилось. — Поедем, мама, нам пора уже, — говорит отец, обращаясь к бабушке, которая всё не устает кудахтать над своим блондинистым птенчиком. Чонгук флегматично доедает завтрак, никуда не торопясь: ему до школы, если сильно тормозить, идти минут пятнадцать. — Я помою, — вызывается он, когда Соён уже хочет встать к раковине. — Какой хороший мальчик, — не устает умиленно вздыхать бабуля, и Соён уводит её собираться. Отец смотрит на Чонгука подозрительно: до приезда бабушки тот игнорировал любые домашние дела, кроме стирки, и то исключительно своих вещей. Чтобы Чонгук не под дулом пистолета захотел помыть посуду? Отец сильно бы удивился, спроси хоть однажды, как Чонгук жил с бабушкой и дедушкой все эти годы. Только переехав к отцу в этот дом, Чонгук решительно забил на всё, включая уборку. Но сейчас, из-за бабушки Чимина, он будто вспомнил, что на самом деле был воспитан совсем другим человеком. Ему даже становится жаль, что бабуля уедет так скоро. Может, она заберет его с собой? Только как её попросить об этом? Всё-таки она бабушка Чимина, а не его, хоть и нравится Чонгуку, как его родная. И почему-то кажется, что это взаимно. Чимин наблюдает за воркующим с бабулей Чонгуком едва ли не с открытым ртом. Одёргивает сам себя не однократно, чтобы не спалиться на том, как прилип к Чонгуку глазами. Тот так любезничает с его бабушкой, что его вдруг накрывает какая-то ревность: это ведь Чимина бабуля. А следом подкрадывается и зависть. Почему Чонгук не может быть таким же внимательным и заботливым и с ним? Почему им так сложно найти точки соприкосновения? В глубине души Чимин всё же понимает, что отчасти это и его вина. Чонгук понравился ему практически с первого взгляда. Это напугало до дрожи, ошарашило и буквально выбило почву из-под ног, заставив инстинктивно выпустить когти, отталкивая. Потому что это неправильно. Чимин почти что проклинает себя за то, что его так угораздило. И сейчас, глядя на спевшегося с его бабушкой Чонгука, демонстрирующего совсем неожиданную свою сторону, Чимин внезапно ощущает себя третьим лишним. Но уйти с кухни он не может: он будто прирос к полу ногами. Маниакально хочется продолжать наблюдать, изводиться внутри, но по-идиотски восхищаться. Чонгук всё-таки может быть милым, добрым и заботливым — это совсем не то, что Чимин привык видеть в Чонгуке. А потому не может от этого оторваться. Чонгук, оказывается, не дамский угодник, а бабушкин. Она не в состоянии устоять ни перед его очарованием, ни перед харизмой, ни перед постоянными предложениями помочь хоть с чем-нибудь. Поначалу теряется, конечно, от активности Чонгука, который, похоже, готов её на руках носить по всему дому, а потом отвечает взаимностью. Чимину уже начинает казаться, что это Чонгук её родной и любимый внук, а не он. На выходных Чонгук впервые не уходит из дома, а остаётся. И они вместе с бабулей пересаживают цветы, до которых у Соён из-за большой загруженности на работе и бесконечных домашних дел никак руки не доходили. Чонгук героически вызывается помочь с приготовлением кимчи и делает всю тяжёлую и грязную работу. Он помогает вешать и снимать постельное белье во дворе, включается в готовку и повседневную уборку — стоит бабуле только позвать его «милый», как Чонгук, радостный и самоотверженный, тут как тут. Не один Чимин от происходящего, мягко говоря, офигевает. Дохён вообще считает, что его сына подменили: как этот своенравный парень может быть таким внимательным, милым и отзывчивым? Бабуля открыла какой-то секрет? Нашла тайную кнопку или эффективный рычаг давления? Вопросов у всех очень много, но вряд ли они получат на них ответы. Потому что Чонгука прямо никто не спрашивает, что с ним случилось, а бабуля вообще не понимает, о чём речь: — Он такой замечательный мальчик! — не устает повторять она, и не догадываясь, как им тут всем жилось до её приезда. Каков шанс, что после её отъезда Чонгук останется таким же? Чимину бы этого хотелось. Потому что хорошее расположение Чонгука к бабушке внезапно переносится и на него. И вряд ли потому, что им делить одну кровать, а Чонгук не хочет, чтобы его выгнали из его же комнаты обратно на диван. Чонгук в этот раз не прокрадывается в спальню ночью, как вор. Вечером, когда он и Чимин заканчивают с уборкой на кухне, он осторожно спрашивает, будто Чимин действительно может ему отказать и не разрешить вернуться в собственную спальню: — Ты не против, если я сегодня лягу с тобой? — Это ведь твоя комната, — удивлённо улыбается Чимин, вспоминая то, что Чонгук и без спросу, втихую, пришёл и лёг к нему вчера. И Чимину до сих пор интересно, когда именно тот появился? Сколько они проспали вот так вместе? Долго ли Чимин обнимал его руку? Но Чимин не выдаёт себя и отвечает абсолютно непринуждённо: — Конечно, не против, — вытирая влажные руки полотенцем. На самом деле у Чимина внутри бабочки забили в гонг, распуская по коже мурашки. Что же с ним творится, что от одной только мысли, что они с Чонгуком снова будут спать вместе, в одной постели, так близко, по телу будто разряды тока проходятся? Он закусывает нижнюю губу, чтобы, не дай Бог, не спалить расплывшуюся по лицу улыбку. Нужно держать себя в руках. Всего себя. Чонгук с замиранием ждёт ответа и не может сдержать облегченной улыбки, которая становится шире, когда он слышит ответ Чимина. — Супер. Этот отцовский диван — зло, — говорит он. — Никогда не любил его, но теперь понимаю почему. Ты первый в душ? — раз Чимин великодушно уступил ему половину кровати, Чонгук готов уступить ему очередь в ванную. — Или вместе пойдем? — не удерживается он. Ему хочется Чимина смутить и увидеть его реакцию — почему-то он уверен, что это предложение, еще более непристойное, чем лечь в одну кровать, должно Чимина вывести на эмоции. А Чонгуку это зачем-то нужно. Он ведь не пытается с ним флиртовать? В перспективе того, что им ещё ночью вместе спать, это хреновая затея. Но он ничего не может с собой поделать. Чимин давится воздухом, закашливаясь. Стремительно багровеет, не ожидав такого провокационного вопроса. Уверен, это шутка, но очень неудачная, крайне не смешная. Чимин лихорадочно пытается отбросить все пошлые картинки, так лихо всплывающие в голове, особенно от воспоминаний о мокром и обнажённом Чонгуке. Хочется заскулить в голос, а после окатить себя ледяной водой, потому что кровь закипает, а низ живота предательски стягивает. Чон Чонгук, чёртов засранец. Что он задумал? Захотелось пощекотать нервишки? Чимин в лёгкую ему это устроит. Даже интересно, как выглядит гей-паника на лице Чонгука?! — Можем и вместе, — отвечает той же монетой Чимин, пытаясь держать лицо. Сначала Чонгук внутреннее ликует и восторгается, видя, как стремительно розовеют щеки мелкого Пак Чимина, и закусывает губу, чтобы не начать откровенно лыбиться. Но едва он успевает насладиться вкусом близкой победы, как Чимин ставит ему шах и мат. Что теперь? Чимин хочет взять его на слабо? А Чонгук вообще готов к подобным экспериментам? В прошлый раз, когда он случайно не только увидел Чимина голым и мокрым, но и потрогал, он с трудом совладал со своей естественной реакцией. Что делать, если у него встанет, пока они будут толкаться в тесной кабинке? Ему же с этим позором потом жить до конца своих дней. Спустя несколько секунд судорожной, но напряженной работы мысли Чонгук наконец отвечает: — Я бы предложил тебе потереть мне спинку, но не рискну. Что-то мне подсказывает, что ты запросто можешь меня придушить душевым шлангом, стоит мне потерять бдительность и повернуться к тебе спиной. Продолжая дурачиться, Чонгук сбрызгивает воду с рук на Чимина, игнорируя наличие на кухне полотенца. Так же не интересно. Чимин морщится от попавших на лицо капель. Слился, значит?! Чимину хочется хмыкнуть. — Ты, оказывается, плохого обо мне мнения, Гук-а, — Чимин впервые так называет Чонгука: уши режет самому, но раз уж они затеяли эту игру, то Чимин готов потерпеть. Это даже забавно: видеть, как удивленно взлетают брови Чонгука от услышанного. Чонгук буквально столбенеет. Это слишком неожиданно со стороны Чимина, и… дерзко? Ему нечего сказать, впервые. Этот несносный парень выбил одним махом все мысли из головы. Это будет сложнее, чем Чонгуку казалось. Вот же чёрт. Чимин стирает капли воды с щеки тыльной стороной ладони, облизывает губы, а после, проходя мимо Чонгука, говорит, обращаясь к нему слишком тихо и с придыханием: — Я не буду закрывать дверь, — касаясь пальцами крепкого плеча, огибает Чонгука и едва не хохочет, сдерживаясь, прикрыв рот рукой, когда ступает на первые ступеньки лестницы. А Чонгука от его слов и действий словно окатывает горячей волной с головы до пят. Вот же гадёныш. Чонгук знает, что это всего лишь ответный укол от Чимина — умелый, точно поражающий цель, но не несущий под собой ни капли серьёзности. Так ведь? Но пульс у Чонгука уже бьётся где-то в горле, ощутимо и неприятно. Хорошо, что Чимин не умеет читать мысли. И никогда не узнает, что Чонгук хочет с ним сделать в душе, в спальне, да где придётся. Чимин знает, что Чонгук не придёт. Не сможет. И это не будет означать его поражение. Чимин уверен, что эта игра затянется. И даже интересно, надолго ли? Как надолго хватит его самого? Ведь если для Чонгука это всё и правда шутки, то Чимину придётся сдерживать себя, прилагая титанические усилия, чтобы не сорваться или не сойти с ума. Какой-то идиотский азарт и мазохизм в одном флаконе. Чимин наспех хватает из комнаты полотенце и нижнее бельё. Выходит и быстро скрывается за дверью ванной, не запирая замок, на случай, если Чонгук удумает проверять Чимина на правдивость его слов. Он очень сильно старается не думать о Чонгуке и их идиотской игре, пока моется, но выходит не очень. Невольно всё же представляет, как бы всё могло обернуться, будь Чонгук серьёзен. Он правда бы принял вместе с Чимином душ? Может быть для Чонгука это не составило бы проблемы. А вот Чимину пришлось бы туго. Спрятать откровенный стояк не получилось бы, а оправдываться за него — сродни худшему унижению. Уж лучше сразу поскользнуться и свернуть себе шею. Спустя минут пятнадцать Чимин всё же успокаивается и выходит из душа, взяв себя в руки. Чонгук точно что-то ещё выкинет, и Чимин должен быть к этому готов. Он решает атаковать первым, сыграв на опережение, вытирается полотенцем не полностью, натягивает бельё и выходит, направляясь в чужую, уже их общую, спальню. Заходит не глядя, вытирая полотенцем мокрые волосы. Чонгук открывает рот, собираясь Чимин пожурить тем, что тот плескался так долго, будто намывал, как барышня, свои драгоценные телеса всеми возможными скрабами, гелями и маслами. Но забывает, что хотел сказать, когда видит, в каком виде Чимин рискнул завалиться к нему в комнату. Не будь это мелкий Пак Чимин, Чонгук бы решил, что его соблазняют. Намеренно, но естественно, что цепляет сразу и бесповоротно. И Чимин это осознает именно в тот момент, когда поднимает глаза на Чонгука и видит его потемневший взгляд, от которого его самого тут же бросает в жар — на уровне гормонального отклика организма, который он проконтролировать не в состоянии. Как и Чонгук не в состоянии проконтролировать свой взгляд, который откровенно скользит вниз по телу Чимина, отмечая всё, не пропуская ни единой детали и останавливаясь в итоге на капле воды, которая стекает с мокрых волос по шее. Чонгук всё еще стоит, как идиот, посреди комнаты, с футболкой в руках, которую успел снять, и не может вспомнить, не только что хотел сказать, но и что собирался сделать. Ах, точно, ему нужно пойти в душ. Срочно. Чонгук никак не комментирует происходящее, и от этого ещё более неловко, чем если бы он перевел всё в шутку или очередной подкол. Он, прочищая горло, кашляет, отчего под кожей моментально проступают ещё чётче рельефные мышцы, и сообщает стене, а не Чимину, чтобы на него не смотреть больше, иначе велика вероятность второй раз не суметь отвести глаз: — Можешь ложиться, не ждать меня. Свет не оставляй, я нормально ориентируюсь в темноте. Он неизбежно приближается: Чимин стоит у него на пути. Ему нужно обойти его, чтобы достигнуть спасительной двери и убраться из собственной спальни как можно скорее. Но Чимин не мог не заметить взгляд Чонгука. Он буквально ощутил его кожей. И вроде бы хочется порадоваться тому, что его маленькая шалость удалась, но от того, что он увидел сам, становится жарко, внезапно трудно дышать и снова неловко: перед глазами до сих пор упругий пресс и взбухшая на мощной шее вена. Прикусить бы зубами, чтобы на ухо услышать такое приятное шипение или, может быть, даже сорвать короткий, но волнительно хриплый стон… Чёрт. Нет! Так дело не пойдёт. Это для Чимина слишком. Кажется, он погорячился и недооценил силу собственного самоконтроля, потому что тело пробивает мелкая дрожь, то ли от холода и влаги на коже, то ли от голого торса Чонгука, который едва не шумно сглотнул при виде Чимина. Что это было? Грёбаные гормоны и этот хренов пубертатный период. Но вместо того, чтобы копаться и анализировать, Чимин обтирает полотенцем живот, шумно выдыхает и встряхивает головой в попытках избавиться от надоедливой, но, чёрт возьми, сексуальной картинки в голове: раздетого по пояс, босого и растрепанного Чонгука. Чимин падает на постель лицом в подушку и не глядя натягивает на себя одеяло, укрываясь с головой. Чонгук остывает в душе — в этом ему помогает холодная вода. Тело остудить удаётся, а вот голову нет. Дерьмо. Чонгук резко выдыхает, утыкаясь лбом в стеклянную стенку и закрывая глаза. Душ уже выключен, но Чонгук не спешит выбираться из кабинки. Потому что в конце пути его неизбежно ждут кровать, Чимин и огромная глупость, которую он может совершить, если не сумеет с собой совладать. Почему с девчонками так просто? Захотел, предложил, взял. И что бы ты ни сделал, это воспринимается естественно, в порядке вещей. Даже если твоя реакция нежелательная и взаимностью тебе не ответят, это нормально. А вот если у тебя начнёт шалить пульс и появится шевеление в штанах в адрес другого парня, ещё и формального твоего брата, у тебя точно будут проблемы. Чонгуку и консультации адвоката не нужно, чтобы понимать последствия подобных ошибок. И тем не менее Чонгук решает рискнуть. Потому что по сути терять ему нечего. Хорошее расположение Чимина? Оно под вопросом. Разрушить семью? Так у Чонгука её и нет. Отец откажется от него? Ради Бога, не первый раз. Чонгук возвращается в спальню. Чимин то ли уже спит, то ли засыпает, то ли делает вид. Чонгук всё делает тихо и медленно, чтобы его не беспокоить, пока готовится отойти ко сну. Ему жарко, поэтому он ложится в кровать только в боксерах и одеялом не укрывается. Поправляет подушку под головой, закрывает глаза и складывает руки на груди. Спустя несколько минут Чимин начинает крутиться в постели, ему становится жутко жарко, он укрыты одеялом по горло. Чонгук при этом не издаёт ни звука, не двигается. Лежит, будто его и нет. Уже уснул? Так быстро? Чимину страх как хочется повернуться к нему лицом, проверить. Если тот и правда спит, то станет куда проще: можно будет расслабиться, если это вообще возможно, и постараться уснуть. Чимин всё же рискует, переворачиваясь на спину и откидывая одеяло до пояса. Делает глубокий, облегчённый выдох, держа глаза закрытыми, на всякий случай, вдруг Чонгук не спит, а Чимин хотя бы видимость создаст, что делает это неосознанно и во сне. Но по-прежнему тишина, а потому Чимин подглядывает одним глазом за Чонгуком, который лежит в одном белье поверх одеяла. С ума сошёл? У Чимина распахиваются оба глаза и едва не лопаются от увиденного. Он поднимает резко взгляд к потолку, дышит медленно, — сердце забилось слишком часто, пульсирует где-то в горле. Боже, дай сил пережить эту ночь… Но бороться с собственным интересом бесполезно, потому что он и так сводит с ума, а тут ещё и такая жестокая провокация сбоку, в виде почти голого сплетения рельефных мышц, узора выступающих под гладкой кожей вен и причудливых татуировок. Дерьмо. Чимину и так гореть в Аду за все его фантазии и желания, поэтому от того, что он повернётся к Чонгуку лицом и примется беззастенчиво пялиться на него, поедая глазами, хуже не будет. Наверное… Хочется в это верить. Чимин аккуратно поворачивается и придвигается чуть ближе, приподнимаясь на локте и заглядывая Чонгуку в лицо. Он машет перед его глазами, проверяя, отреагируют ли как-то закрытые веки: хочет наверняка удостовериться в том, что Чонгук крепко спит. Потому что за то, на что решается Чимин после, можно запросто получить в зубы и остаться с переломанными руками. В лучшем случае. Чимин почти невесомо касается кончиками пальцев крепкого чужого плеча, ведя по нему к бицепсу. Абсолютно никакой реакции, и это даёт Чимину будто зелёный свет. Он опускает ладонь уже более ощутимо, соскальзывая ею на пресс. Гладит, мысленно считая кубики. Кусает губы от восторга. Кожа гладкая, бархатная и горячая. Чимин мечтал её коснуться и сейчас максимально гонит от себя мысль, что выглядит, как маньяк, лапающий спящего сводного брата. Горячего, убийственно красивого и страшно раздражающего сводного брата. Браво, Чимин. Достижение года. И ему бы очень хотелось пойти дальше, следуя своим извращённым, неприемлемым фантазиям, но лицо спящего Чонгука вдруг притягивает к себе внимание. Чимин подтягивается ещё выше, почти нависая сверху. Рассматривает красивые, точёные черты. Подносит ладонь к чужой щеке, не решаясь коснуться. Хочется очертить большим пальцем контур губ, а после и вовсе оставить на них лёгкий поцелуй. Но веки Чонгука двигаются, а сердце Чимина обрывается. Он застывает в страхе, что сейчас случится катастрофа глобального масштаба, но Чонгук не просыпается, а Чимину кажется, что за эти секунды он побледнел, снова покраснел и обратно побледнел. И чтобы не искушать судьбу, он максимально аккуратно и тихо отстраняется, а после также беззвучно ложится обратно на постель. Поворачиваясь лицом к стене и скручиваясь в позу эмбриона. Ему предстоит пережить, осмыслить и уснуть с тем, что он только что делал. Какой же дурак. А если уж совсем точнее — грёбаный мазохист. И, как ни крути, конченый извращенец. Как и Чимин, Чонгук не спит. Он и не спал изначально — вслушивался в чужое дыхание рядом, контролируя своё собственное, делая долгие паузы между вдохом и выдохом, чтобы обмануть вегетативную нервную систему. У него ничего не вышло. А вот обмануть Чимина получилось. Тот думал, Чонгук спит. И сделал то, что сделал. И что это, чёрт возьми, было? Чонгук мог бы себя успокоить и обнадежить тем, что ему всё приснилось, но это не так. Он совершенно отчётливо ощущал сначала робкие, а потом всё более уверенные чужие прикосновения к своей обнажённой коже. Откровенные ласки, но осторожные, мягкие, до мурашек по всему телу. И вряд ли Чимин так нежно проверял зажившую гематому на его боку. Трогал он его не только там. А Чонгук панически соображал, что ему делать. Остаться лежать, позволив продолжить? Дать понять, что он не спит? В какой-то сумасшедший момент Чонгуку даже показалось, что Чимин хочет его поцеловать: он ощутил его взволнованное дыхание на своём лице. И Чонгуку стоило открыть глаза. Увидеть, как близко лицо Чимина, прочитать его выражение, убедиться, что рука Чимина не просто так гуляет по его неприкрытому одеялом телу, избегая опускаться ближе к резинке боксеров. Но Чонгуку было слишком страшно решиться. А теперь он страшно об этом сожалеет. Потому что понимает, что упустил возможность — возможность загнать Чимина в угол, поймать его с поличным, не позволить отделаться так легко; дать Чимину то, чего он хочет, и получить взамен то, чего так дико хочет сам, боясь себе в этом признаться. Чонгук поворачивает голову и смотрит на взъерошенный светлый затылок на соседней подушке — Чимин лежит к нему спиной, трогательно свернувшись калачиком. Хочется лечь рядом. Обнять. Прижать к себе. Поцеловать в выступающий у основания шеи позвонок, на котором так дразняще разместилась маленькая родинка, будто центр мишени для внимания Чонгука. Но всё ещё слишком страшно. Чонгук боится не столкнуться с реакцией Чимина, когда он не двусмысленно даст ему понять, что не против попробовать, а в принципе боится того, что сам этого хочет. Но единственное, что Чонгук может, — это трусливо отвернуться, закрыть глаза и снова притвориться спящим, молясь, чтобы ночь поскорее кончилась, а с ней ушло это дурманящее наваждение. Утром станет легче. Должно стать. Или следующую ночь Чонгук уже не переживёт.