manus in mano

Лето. Городок Хаэбару, неподалёку от Надзё. Префектура Окинава. Голубое небо над посёлком затянулось темными клубами тяжёлых туч, набежав, как пенка на суп. Грозный их вид вовсе не вязался с многообещающими прохладой и покоем от постоянной жары. Тёплый порыв ветра стремительно пронесся в поле, простершемся едва не за горизонт. — Ты уверен, что нам можно тут находиться? — Сора неуверенно огляделся в который раз, то и дело ожидая недовольных сторожей или злых псов, которые готовы порвать чужаков в клочья. Восторг от огромного луга с невысокими деревьями и пестрой некрупной черешней быстро сошел на нет, когда пришло понимание, что, скорее всего, эта территория принадлежит кому-то, а они взяли и шмыгнули сюда по настоянию Дазая, ведь "да так быстрее, чем дорогой, к тому же здесь тенёк". — Сколько раз тут бывал, никогда ещё никто ничего не предъявлял, — спокойно выдал опекун, длинными пальцами скользя по трепещущей листве, будто шкодливый мальчишка-бездельник. — И когда же ты тут был в последний раз? — Недоверчиво поинтересовался Сора, ощущая нарастающую тревогу. Казалось, что с минуты на минуту что-то плохое должно произойти. — Вот прямо сейчас впервые решил заглянуть, — беспечнее некуда выдал мужчина и парень едва не запнулся о собственную ногу. За более чем полгода можно было и привыкнуть к тому, что этот человек большой ребёнок, но как-то получалось не очень. Сора ловил себя на том, что хотел сказать что-то в духе "вот папа бы тебе...", но вовремя замолкал, глядя себе под ноги. — Меньше нытья, больше энтузиазма. Ты хоть знаешь, где мы? — Шатен оглянулся через плечо. Юноша молча взглянул на него, затем в сторону и вид захватил его так, что он аж невольно вдохнул полной грудью. Это-то, видимо, и называют "чувством свободы". Хотя бы от тисков города с его тахикардическим ритмом. — В богом забытой деревне, на чужом поле, собираемся пешком идти ещё несколько часов, но скоро будем мокрыми как крысы из-за надвигающейся бури? — Чётко и по пунктам прошёлся голубоглазый, слыша, как вдалеке утробно заурчал раскат грома, медленно подбираясь ближе. — А кое-кто плохо учился в школе, — с видом зазнайки сказал опекун, засунув руки в карманы, а затем повернулся лицом к подопечному и продолжил шагать уже задом наперёд. Сора все ждал эпичного падения, где-то в глубине души слегка завидуя удачливости этого человека в подобных мелочах. — Разве ты ничего не знаешь о Хаэбару? — Не больше, чем ты о Хадано. — Там растят табак, там родился твой папа и его воспитывали дядя с тётей, через год там родился я и меня оставили под воротами синтоинстского храма, — по пальцам принялся пересчитывать Дазай, невольно припоминая и сам город — его улицы, которыми они с Чуей колесили на велосипедах, и проулки, где они прятались и курили, чтобы прохожие старики не ворчали. —Через много лет там же родился и ты, докторский сын. — Не говори так, — тут же перебил Сора, фыркая. — Он мне отец постольку-поскольку. — О родственниках плохо не говорят, — в какой-то саркастичной манере изрёк мужчина, словно передразнивая кого-то. — Но мне это никогда не мешало, так что и ты не стесняйся. Сора слегка удивился такому, но в ответ лишь пожал плечами. Как Осаму только умел так ловко располагать к себе, хоть при этом и неимоверно раздражал моментами? — Следуя твоей логике, — Сора сам начал считать по пальцам, повторяя за Дазаем. — Здесь, в Хаэбару, есть огромное поле какой-то вишни и оно наверняка не бесхозное. Здесь, в Хаэбару, мы застряли без гроша в кармане и неизвестно как попадём в Нандзё. Здесь, в Хаэбару, мы должны были уладить твои дела, но нас чуть не избили какие-то уголовники. Так получается? — Сам ты вишня, мой мальчик, — с оскорбленным видом ответил Осаму, поворачиваясь наконец лицом вперёд. — Это ацерола. Слышал о таком? Сора нахмурился на такую кличку — та словно потревожила какие-то далёкие воспоминания, похороненные под гранитом времени. — Я похож на садовода? — Огрызнулся юноша. Тут же за такую резкость стало немного стыдно, однако никто его ругать не спешил и за это становилось ещё неудобнее. С Дазаем всегда так: он не станет ругать или наказывать, тыкая носом в ошибки. В конце концов, собственная совесть начинает мучить и вынуждает извиняться. Однажды в порыве эмоций Сора слабо, только для вида, пнул мужчину в коленку здоровой ноги, и тот так взглянул в ответ, что перехотелось вообще когда-либо так делать. Откуда мальчику было знать, что и его папа в свое время делал точно так же, просто куда сильнее? — Похож на злого...подростка, — Дазаю отчего-то жутко захотелось сказать "чихуахуа", но время и место для таких слов давно канули в небытие. Рыжевато-алая ягодка среди всех прочих некстати привлекла взгляд и неприятная мысль вспорхнула внезапно, как птица из клетки — он даже не побывал на похоронах. Ничего не знал и всё пропустил, пока пытался отвлечься и жить своей разорванной жизнью, наивно полагая, что у Накахары-то всё как по маслу пошло с тех пор. Потерялся где-то в Кагосиме, а оттуда внезапно попадая в Тотиги, обретаясь периодически на Окинаве, и наконец возвращаясь в Канагаву — за Сорой. — Что-то увидел? — Юный альфа задал вопрос в попытке нарушить затянувшуюся тишину. Гром становился все отчетливее над двумя каштановыми макушками, скользящими в одном из многих рядов молоденьких деревьев. — Дазай? — Все-таки частично ты прав, — заговорил мужчина, словно не слыша чужих слов, больше не оглядываясь. — Ацеролу ещё называют барбадосской вишней. Она родом из такой страны — из Барбадоса. Внезапно Сора резко остановился, снова чуть не упав вперёд — в этот раз едва не на Дазая, который сорвал небольшую ягоду и протянул подопечному. — Попробуй. На вкус как грейпфрут и малина одновременно, — с необычайно отсутствующим выражением предложил кареглазый, вкладывая в чужую ладонь плод, а затем двинулся дальше. — Такое у неё необычное послевкусие. Горько-сладкое. Юноша без особого энтузиазма принялся пережевывать неподатливую мякоть. Определённый дискомфорт вселял такой мрачный опекун и Сора и думать забыл о том, что их могут поймать и сдать в местную полицию. Если, конечно, она здесь имелась. А в противном случае самый близкий участок — в Нандзё. Если бы сейчас Дазай вдруг не ушёл в себя, то Сора бы обязательно несильно хлопнул его по плечу и обвинил в том, что разгадал его дурацкий план по возвращению домой. — Ты о папе вспомнил, да? — Неожиданно даже для самого себя спросил юноша, поравнявшись наконец с мужчиной. Тот скосил глаза в сторону, на спутника, при том поджав губы. Так редко удавалось застать его в подобном расположении духа, что становилось не по себе. Удавалось ли кому-то ещё кроме Соры видеть его таким? С уверенностью скорее интуитивной он предположил, что да. Совершенно точно еще более искренним и куда менее располагающим его видел и другой человек — папа. — Кто старое помянет — тому глаз вон. — Отмахнулся мужчина. — А кто забудет — тому два, — возразил юноша, вскинув брови, когда на него посмотрели нечитаемым взглядом. — Забыл? Ты ещё перед весной начал рассказывать о том, откуда вы с папой вообще знакомы. И обещал продолжить. Сколько уже времени прошло? Первые несколько капель разбились о сухую землю у их ног. Мигнула молния. — Сколько бы не прошло, — равнодушно махнул рукой тот, — чем всё закончилось, ты итак знаешь. — Неправда, — Сора ткнул его указательным пальцем в плечо. Дазаю на секунду показалось, что парень успел вытянуться со дня, когда они только встретились в том кабинете утром. Ростом он явно пошел не в своего папу. — Ты на самом интересном месте закончил. И на самом главном — что тогда произошло, что все...ну, закончилось вот так, как закончилось... Одна капля приземлилась Дазаю прямо на кончик носа. Почерневшее небо как нельзя лучше отражало душевное состояние, напоминая замутившуюся в пруду воду, в которой исчезли тамошние обитатели, будто их там никогда и не было. — Что произошло?... * * * Хадано, префектура Канагава 1996 год "Сколько денег нужно?!" По классике жанра, названная лечащим врачом Дазая сумма казалась Чуе запредельной. О таких деньгах они только в самых смелых мечтах могли грезиться, а если бы и удалось заработать столько, то разве годам к пятидесяти от нынешних двадцати с копейками. "Я понимаю. Но и вы должны понимать, что..." "Если дадите гарантию, что он не останется калекой..." "Гарантии не даст вам никто кроме самих богов. Но мы сделаем все, что в наших силах." "Станцевать на вашей свадьбе сможет, не переживайте" — бодро отозвался дежурный врач, проходивший мимо. Чуя надеялся на лучшее, но с Дазаем научился быть готовым к худшему. Не успел этот ублюдок хотя бы немного оклематься и начать двигать руками, как тут же всем в отделении уши прожужжал о том, что собирается жениться в скором времени. В первые дни своих визитов Накахара был не более, чем очередным посетителем, которых здесь необъятное множество. Через почти месяц его знали и пациенты, и персонал. Юноша злился на эту болтливость, чувствуя себя зверушкой в цирке, но один из докторов мягко заверил, что в этом нет ничего дурного — таким образом Дазаю куда легче поправляться, когда есть вера в будущее и надежда на лучшее. Так пусть Чуя тоже за неё держится, чтобы не поскользнуться на предстоящем тяжёлом пути. Далеко не каждая омега смогла бы так впрячься в попытке выручить из тяжёлого положения своего альфу. Чуя был в поисках третьей работы, перебиваясь бесконечными подработками, что перемежались лишь визитами в больницу. Усталость и напряжение медленно сходили на нет, стоило ему повидаться с Дазаем, как бы парадоксально то не звучало. Этот паршивец тут же начинал сиять как полярная звезда, стоило Чуе показаться на пороге, и совершенно по-детски дурачился, засовывая палец в чужую ладонь, а потом то медленно, то резко выдергивая в ожидании, что Накахара станет его ловить. Порой бывало тошно и хотелось дать ему по и без того травмированной голове — не до игр сейчас! А с другой такая мелкая глупость все равно вызывала бессильную усмешку. Когда альфа дремал, омега невесомо поглаживал того по волосам, пропуская каштановые пряди сквозь пальцы, пропитывая их чужим запахом. В таком ритме жить было несказанно тяжело. Сколько бы он не работал — нужной суммы не получалось набрать. Удручало понимание того, что он может починить машину или мотоцикл, может собрать в кучу любое старье и вернуть его к жизни, но никак не может повлиять напрямую на жизнь своего жениха. Его родственники тоже легче не делали и наперебой твердили, что он полный дурак и должен отказаться от этой затеи — что же это за бесполезное геройство такое?! Разве так себя омеги ведут?? Чуя держался из последних сил, ощущая, как градус кипения неумолимо растёт. Тешил себя мыслями о том, что ещё немного осталось, а тогда уж они с Дазаем смогут к черту уехать из Хадано, а может и вообще из этой префектуры — куда глаза глядят. И где бы не осели, заживут отличной сытой жизнью — он себе обязательно купит классный байк, а Дазая заставит бегать круги вокруг будущего дома, наслаждаясь этим зрелищем. * * * — Ничего не понятно, — помотал головой парень, сидя под густой листвой невысокого деревца, по которой барабанили крупные дождевые капли. Рядом устроился его опекун, протянув ноги и сложив руки на груди. Соре он напоминал сейчас актёра, играющего трагическую гибель в драме. — Это нормально, — ровным тоном сказал шатен. — Когда живёшь жизнь впервые, то никогда ничего не понятно. — Но мы все живём её впервые? — Точно. Дазай потянулся вверх, сорвав целую горсть вишен, а затем ссыпал их в ладонь мальчику, закидывая одну себе в рот. * * * "Что мы, черт возьми, сделали в этой блядской жизни..." Чуя был раздосадован. Разбит. Зол. И ещё множество всевозможных негативных прилагательных, какие существовали в и без того богатом на эмоции японском языке. Выписка, которая должна была состояться с минуты на минуту в один долгожданный день, была бесповоротно испорчена. В тот день Дазай на костылях и при помощи медбратьев сам пошёл на встречу Чуе, жизнерадостно улыбаясь и щурясь, словно игривая акита-ину. До этого он в шутку успел пофлиртовать с уборщиком и развеселить испуганного ребёнка в коридоре. А затем на глазах кучи посетителей и больных, и Чуи в том числе, медленно начал терять сознание, повиснув в чужих руках безвольной тряпкой. Накахара, с ранних лет испытывая трудности с контролем гнева, с трудом держал себя в руках в обществе. В этот раз он и не пытался сдержаться, с силой ударив кулаком по стене. Второй удар пришёлся туда же, а третий не случился из-за обхвативших запястье чужих пальцев. "Легче. Разобьёте костяшки." "Да плевать." В тот самый момент Чуе впервые довелось встретиться лицом к лицу с Мори Огаем. Как позже выяснилось, господин Мори был одним из лучших нейрохирургов больницы и часто выезжал по работе за пределы не только города, а и префектуры. И теперь, когда наконец вернулся из Токио, готов был своевременно взяться за нового пациента. Волей случая только что он остановил его будущего супруга. Часть этой баснословной суммы, которую Чуя всеми силами старался насобирать, должна была уйти этому человеку или скорее пауку в человеческом обличье — взгляд гранатовых глаз ввергал в странный ступор, а фраза "я не кусаюсь" казалась лживой. С тех пор Чуе он встречался раз за разом без конца, сколько бы раз он не появился за день или неделю в больнице — то ли доктор специально подкарауливал его, то ли у самого Накахары уже начиналась паранойя, было неясно. Теперь, когда состояние Дазая резко начало ухудшаться, отчаянье омеги некому было прогнать дурной улыбкой и везде лезущими руками, что тискают за щеки вопреки недовольству. Чуе только оставалось крепиться и быть сильным за двоих, но всё время до этого он только этим и занимался. Миниатюрное сомнение начинало разжираться на его нервах до исполинских размеров. Всё то давление, что окружающий мир налагал в кратном размере на омегу, достигло бы предела, если бы вдруг именно доктор Мори не решил так вовремя приняться облегчать его участь. В иной раз предлагая то чашку горячего чая, то предлагая подвезти после работы домой, Огай без труда завоевывал доверие вымотанного в край парня, с дежурной усмешкой наблюдая за тем, как рыжик дремлет на сидении рядом, едва попадает в машину. Незаметно для Чуи и вполне ожидаемо для Мори такие встречи вышли за рамки больничных палат и ординаторской. Сперва они по чистой случайности столкнулись в городе во время ливня и альфа настоял на том, чтобы Чуя переждал разгулявшуюся непогоду вместе с ним в машине. Во второй раз Чуе было неловко отказывать после оказанной столько раз помощи, да и не желая портить отношения с человеком, от которого буквально зависела жизнь его близкого — так они и дошло до совместного ужина. Эти незначительные события, как и всякие другие самые важные и решающие перемены, затесались в будни Чуи как-то неприметно. Мори говаривал, что в мелочах кроется дьявол, но Накахара не придавал этому значения, не догадываясь, как много весит эта фраза. Он не успел опомниться, как понял, что постоянные головные боли и бесконечно плохое настроение стали отступать вовсе не благодаря Дазаю. Впоследствии, в один момент, ему будто кто-то плеснул в глаза настоя ромашки, и он стал видеть яснее. И то, что Чуя наконец сумел разглядеть перед собой, заставило его пожелать слепоты. Безгранично преданный своему альфе омега не вспоминал о нем уже целых полторы недели. Именно он, а не кто-то другой стал спать крепче и заботиться куда меньше о том, что же будет дальше. Именно он, а не кто-то другой находил время в графике не для посещения палаты больного, а для того, чтобы увидеться с доктором. Именно он, а не кто-то другой усмехался, когда мужчина накидывал на его плечи свое пальто. От такого осознания стало невыносимо горько. Оно приходило мучительно медленно, прорываясь сквозь обманчиво-облегчающую негу и наконец с силой ударило лишь когда уже было поздно. Чуе было противно от себя самого — каков был толк с того, что он изредка появится у кровати больного, чаще всего неспокойно спящего, потому что не хватает сил приходить, когда он в сознании и смотреть в глаза, да виновато утыкается лбом в его руки, несильно сжимая те в своих? Жалкая попытка попросить прощения и вместе с этим проститься, хоть Чуя в том себе не сознавался. Дазай знать ничего не знал и от этого становилось ещё тяжелее. Как он должен был объяснить ему, почему не навещает его? «Я не могу на тебя смотреть»? Или, быть может, «совсем заработался, ведь бегать и драить грязные полы куда лучше, чем придумывать, о чем с тобой разговаривать»? Становилось тошно. Чуя курил порой, стоя на крыше многоквартирного дома, и спрашивал себя, глядя на ночные огни огорода, как это именно он оказался в ситуации, когда не может сказать самому родному человеку на свете, что просто устал и уже не может заставить себя отказаться от встреч с доктором Мори. Этот альфа не нуждался в нем так, как его будущий муж, и всё же Чуя раз за разом обещал себе, что вот-вот всё будет как должно быть, что это наваждение сойдет на нет совсем скоро. Но оно лишь наоборот усиливалось и с каждой минутой сильнее подтачивало уверенность омеги. Накахара всегда осуждал людей, которые вытворяли подобное, не понимая, как можно утверждать, что любишь человека, и при этом шататься с кем-то еще, когда ты так нужен. И теперь сам оказался на месте такого человека, испытывая отвращение к себе. Решительные попытки наладить жизнь, вернув её в прежнее русло, быстро потерпели крах. Он не мог слышать больного, не смел глаз поднять в страхе увидеть беззаботную улыбку. А возле доктора было спокойно. Сон ведь куда крепче, когда знаешь, что завтра не придётся вновь балансировать и лавировать ради того, чтобы не потерять ничего дорогого тебе. Чуя боялся признать, что уже сейчас кое-что бесповоротно терял. Сперва он, по его мнению, утратил всякое тёплое чувство к Дазаю, что искрилось глубоко внутри, в виду всех тягот, какие пришлось проходить на протяжении долгого времени. А затем утратил и себя самого, ведь Чуя Накахара бы так никогда не поступил. А он тогда самозванец. Кто-то другой. Неискренний и трусливый. Тот, кто взял и выбрал личный комфорт и отсутствие переживаний, бросив близкого человека в беде. Апогеем этого предательства стало его согласие на то, чтобы Мори похлопотал насчёт денег, которые нужно было уплатить за операции и лечение. Малую часть Чуя смог отдать сам, при этом дорого заплатив за эти жалкие гроши, что не покрывали и половины расходов. Остальное альфа охотно готов был взять на себя, чтобы помочь приглянувшемуся омеге. «Такая мелочь не особо обременит меня, а тебе позволит вздохнуть полной грудью наконец» —увещевал его вот так мужчина, мягко поглаживая по спине. Чуя уже несколько раз успевал побывать у него дома и теперь в очередной раз сидел у него поздним вечером, понимая, что даже после трех бокалов вина спасительное опьянение не пришло — он все отлично понимал и не мог свалить ответственность никуда. Мори, услужливо наливающий ещё и знающий, что чужое согласие лишь вопрос времени, с первой минуты положил глаз на этого омегу. Сколько в жизни у него уже было и альф, и омег, и даже бет, а его аппетит все равно не утих даже к сорока пяти годам. Даже спустя два брака эту натуру было не насытить. Очередной пассией он вознамерился сделать Накахару и не готов был отступать ни перед чем. В конце концов, эта тяга к необычайно сильному духом омеге вылилась в желание заполучить его без остатка, в свое пользование. Не только первоклассный нейрохирург, но и отличный психолог, с самого начала Огай замечал, как медленно, под неимоверным давлением жизненных обстоятельств, Чуя потихоньку сдает. Тот липкий страх, который душил Накахару от одной только мысли о Дазае, был хорошо понятен Мори. Если бы любой другой человек осудил в этой ситуации одного и пожалел второго, то сам Огай получал толику извращенного удовольствия от ситуации, отчасти приложив ко всему руку и выступив змеем-искусителем. Он сам был человек далеко не высоких моралей и принципов, и это помогало ему понять омегу, который как раз считал его совсем другим. Вкусу победы альфы, правда, суждено было остыть в миг, когда пройдет эйфория и наступит осознание того, что тот крепкодушный омега, на какого польстился альфа, сдал. Искра, что так ярко сверкала во тьме отвратительного бытия человеческого, начинала угасать и вот-вот грозилась потухнуть. В один момент Мори пообещал жениться на нем. Вот так вот всё бросить, забыть о былом и переступить эту черту. Войти в жизнь размеренную и надёжную, где не нужно бояться, что же будет в скором будущем — такими словами оперировал Огай, зная, в чем нуждается разбитый жизненными обстоятельствами Чуя. Омега, пытавшийся хоть как-то убедить себя в том, что делает это из благих побуждений, словно во сне согласился взять деньги и принять помолвочное кольцо. Мысли приносили только страдания и лишали любых остатков сил, потому что он прекратил пытаться объясниться хотя бы перед самим собой, приобретая временное хладнокровие. После этого разговора нужная сумма действительно была внесена в кратчайшие сроки и за лечение взялись с новой силой. Только вот сам молодой альфа мало нуждался в нем. Просто не знал об этом. До поры, до времени он пребывал в счастливом неведении, грустя лишь слегка о том, что невеста его не навещает исправно, но вслух всегда говорил всем вокруг, что Чуя просто трудится не покладая рук и что теперь, когда они поженятся, Дазаю придётся вдвое столько же стараться, чтобы отплатить за сделанное, да и просто сделать этого омегу счастливым. "Он уже у тебя счастливый — какой еще альфа так чуток к своей омеге, как ты, милок, экхе-кхе-кхе" — хрипло говорила ему старушка в коридоре. Дазай и сам был рад, как никто. Ровно до момента, пока наконец не встретился с Чуей. Ранее он никогда бы не допустил подобной абсурдной мысли о том, что видеть Накахару будет так тяжело. Теперь же самый ненормальный сценарий развития событий воплотился в реальность и мир вокруг словно сошел с ума — в нем абсолютно ничего не изменилось. И на этом фоне будничности его рыжик смотрелся чудовищным сбоем системы, не к месту вклеенным на серьезную картину реализма. Жизнь шла дальше. Всем было совершенно все равно, что после всех лет и того, что произошло, Чуя отказывался от помолвки. Никому не было дела до того, что Чуя вёл себя как холоднее самого высокомерного надзирателя или незнакомца. Дазаю казалось, что он по меньшей сбрендил. Должно быть, что-то повредилось в мозгу и поэтому у него такие жуткие бредни, как иначе? Но эта реальность не спешила ни развеяться ночным кошмаром, ни обратиться неудачной жестокой шуткой. Чуя, его Чуя, роднее которого у него никого никогда не было, вот так просто попрощался и ушёл прочь. Чуя, с которым ему предстояло строить совместное будущее, даже не оглянулся напоследок, садясь в чужую машину. Дазай на всю жизнь запомнил взгляд другого альфы, что был куда старше его. Доктор из больницы, совсем недавно заискивающе интересовавшийся, как его самочувствие, теперь разговаривал с ним вместо Чуи. Что-то говорил так спокойно, но твёрдо. Осаму не мог разобрать, не веря в происходящее. Но улавливал кусками суть: "жизнь — жестокая штука", "тебе ещё очень повезло", "будь благодарен". Голубое небо в тёплый погожий день в глазах любимого человека сменилось на вечные льды. Дазай, который не сделал ничего, чтобы заслужить подобное, видел такое только однажды — в кошмаре, после которого почти лёг на рыжего в попытке согреться. Когда он рассказывал об этом видении, Чуя только посмеивался над ним и говорил, что это невозможно. Да и, откровенно говоря, Накахаре в те времена действительно думалось, что невозможно навсегда оставить этого альфу — в один момент дурного и бесшабашного, а в другой такого беззащитного и нежного, как ребёнок. Прячущего лицо у омеги под рукой, как кот. Осаму, несмотря на первоначальный ступор, не собирался так легко всё прощать и отпускать — Чуе захотелось сойти с ума, а он должен потакать? Не в этом случае. Он пытался устроить еще хотя бы одну встречу, не гнушаясь того, чтобы подстеречь омегу и остановить прямо посреди улицы, но человеческий разговор всё равно не завязывался. Всегда неравнодушный к нему Накахара теперь был словно сам не свой, будто подменили — Дазай постепенно начинал винить только себя за то, что в ту ночь не пошел пешком и просто не простудился, а попал в аварию. Спустя некоторое время все само собой встало на свои места, достигнув апогея. Законная точка была поставлена. Последняя встреча, которую таки Дазаю удалось выпросить у Чуи, началась безразличием, вылилась в скандал, и завершилась отчаянным и агрессивным занятием любовью. Чуя, который считал, что ему итак уже некуда дальше падать, продолжил потакать своим сиюминутным желаниям. Одним таким было вдохнуть полной грудью знакомый запах и отдаться после душевных разборов полетов, когда оба выговорили очень много того, о чем стоило бы заткнуться. Дазай, который и не догадывался, до чего все дойдёт, не мог отказаться от хотя бы такого шанса снова сблизиться с омегой. Это давало жалкую, призрачную надежду на то, что их недоразумение решится. Это немного облегчало боль от происходящего. А конец был иным. Насмешкой над правдой. Потворством обману. С того раза Чуя больше не виделся с ним, отказавшись от подобных встреч. Там уже последовал его переезд к доктору Мори. Среди поздравлений с новосельем Чуя получил скоро известие от общих знакомых о том, что Дазай предпринял попытку суицида и едва не зарезал одного из санитаров позже, поэтому ближайшие месяцы снова будет находиться в клинике. Только на этот раз уже в психиатрической. Чуя, колеблясь до последнего, в важную минуту сделал тот самый шаг, к которому Мори так подталкивал его. "Его проблемы." — не дрогнувшим голосом сказал Накахара, сморгнув слёзы, и положил трубку. * * * Дазай резко обернулся, услышав за спиной грохот. Взгляду предстал Сора, распластавшийся на влажной после дождя земле. Сандалия слетела с ноги, которой он споткнулся о выступивший на поверхности корень. — Так заслушался? — Усмехнулся шатен, в чьём выражении лица и голосе не осталось и следа печали или мрачности, словно то, о чем он рассказывал, было сюжетом мелодрамы, а не его собственной жизнью. — Угу, — выдохнул Сора, ощутимо ударившись подбородком. И все же никакая боль не сравнима была с тем, как он чувствовал себя сейчас внутри — шок и досада полностью нейтрализовали всё остальное. Неужели это его папа так поступил? Или это попросту этот человек многое переврал, выставив себя жертвой? Соре страшно не хотелось верить в подобное, но интуитивно он улавливал чужую редкую искренность. — Поднимайся, малыш, — поддразнил мужчина, протянув руку. Сора лишь взглянул на него, и это так напомнило маленького ребёнка, который ещё только учится ходить, что улыбка стала только шире. Вопреки ожиданиям, парень действительно протянул руку и ухватился за чужую, цепляясь крепче. Дазай хмыкнул, потянув его на себя. — Спасибо, — кивнул голубоглазый, отряхиваясь и обуваясь. Через минуты они наконец вышли из этой ацероловой рощи, вновь оказавшись на дороге. Совсем неподалёку виднелись более приличные домики — значит, центр уже совсем рядом. Дазай в коем-то веке не впутал их в передрягу, хоть Сора и подумывал с тяжёлым сердцем, что лучше уж было попасть в полицию с клеймом вора, чем узнать такое о папе, который был для него примером во всем. — Чего нос повесил, а? Ответа не последовало. Сора лишь молча пошёл дальше, слегка ссутулившись и глядя себе под ноги. Невыносимый стыд накрыл мальчишку, будто это не его родитель, а он сам так провинился перед Дазаем. — Бойкот мне объявил? — На плечи хлопнулась чужая рука, приобнимая и прижимая к себе. — Пусти, — тихо попросил Сора, позволяя отросшим волосам скрыть часть своего лица. Осаму смерил его косым взглядом, понимая, что этот слишком сопереживающий ребенок глубоко проникся услышанным. Ему самому первое время после тех событий казалось, что это он самый что ни на есть настоящий ублюдок и что это все его вина, поэтому о таком не хотелось никому рассказывать — грызла вина. Да и некому было больше. Позже он трезвее взглянул на все былое, без лишних чувств оценивая случившееся. И теперь не смущался говорить о том. Сора был первым за многие годы, кого он решился посвятить в свое сокровенное. — Так сложилось, малыш, — вдруг шепнул ему в самое ухо опекун. — Здесь нет виновных. Жизнь всегда идёт дальше, что бы не случилось. Поэтому дальше ты будешь должен мне какую-нибудь историю. Сора удивлённо взглянул на Дазая, повернув голову и едва не соприкоснувшись своим носом с чужим. Для этого Осаму пришлось слегка наклониться. — Разве тебе хочется что-то ещё слышать?... — Почему нет? Я тебе секретики рассказал, теперь ты мне. Все по-честному, — усмехнулся шатен. — Как ты вообще можешь так спокойно... — Сора внезапно задохнулся, сводя брови к переносице. Он не мог и предположить, что окажется не готов к подробностям папиной жизни. Почему сам он ни слова о себе никогда не рассказал? Знал, что сын не поймет его? Стыдился, хотя бы немного? Впервые юноша испытывал такие противоречивые чувства. — Прошло более десяти лет, — серьёзно сказал мужчина. — Меня бы не выпустили из психушки, если бы я зациклился на одном и том же. Дазай решил тактично умолчать о том, что он оттуда и вовсе сбежал, когда кто-то из больных устроил пожар. Знал, что лекарства, коими его без конца пичкают, появляются в его тарелке с просьбы одного господина, которому не выгоден он в состоянии ином чем овоща. Альфы, борющиеся за омегу, могут дойти до крайностей очень легко. — Мне так жаль, — совсем неслышно пробормотал Сора, чувствуя, что вот-вот заплачет. - За что он так...так же нельзя...неужели все правда так... Дазай, который в утешениях был откровенно говоря слабоват, стиснул его плечо. Не успел он открыть рта, подыскивая нужные слова, как на другой стороне улицы показались две фигуры — местные старушки куда-то направлялись, таща за собой пустую маленькую тележку, сбитую из неровных досок. Полы широкой соломенной шляпы у одной из них затрепетали от ветерка. — Мальчики, что тут у вас приключилось? — Потерялись, небось, — полностью беззубая старуха улыбнулась им, и Дазай тут же заулыбался в ответ. — Да вот, — Осаму картинно вздохнул, разводя руками, но тут же хватая Сору, чтобы не посмел сбежать. — Ребёнок у меня тут расплакался, никак не успокою. — Да что ты, — хмыкнула весело бабуля повыше. Вторая, совсем низенькая и плотная, убрала мозолистой рукой неимоверно пышную копну седых волос, второй похлопав себя по карманам. — А сколько сыночку-то годиков? — Сколько? — Дазай задумчиво взглянул на подопечного, а затем снова на старушек. Одна из них уже подошла ближе, протягивая мальчишке яблоко. — Лет семнадцать скоро будет. Молча Осаму отметил, какие на Окинаве добродушные люди — в Хадано старики ругались аж на тринадцатилеток, что они бездельничают и не работают. — Большой какой вымахал, ишь, — хихикнули женщины. Приземистая бабушка едва не силой всунула юноше спелый плод, широко улыбаясь, при этом аж жмурясь. — И ты гляди-ка, вылитый папаша, а? — Точно-точно. Ещё бы улыбнулся и не отличишь, — старушка в шляпе поддакнула, а затем они двинулись прочь, польщенные тем, как низко им поклонились альфы. Совсем раскисший Сора вытер лицо рукой, чувствуя себя и вправду пятилетним мальчиком. — Знаешь, что, — обиженно заговорил младший шатен, привлекая внимание опекуна. — Ну и хорошо, что мы с тобой выглядим похоже. Не хочу выглядеть как он. С этими словами Сора решительно зашагал дальше, поджав губы и шмыгнув носом. Дазай изумленно взглянул тому вслед, уголками губ усмехаясь. Ирония-то была в том, что его отец и сам Осаму тоже были немного похожи внешне. Но об этом он решил не говорить. Лишь понял, что Сора очень плохо помнит своего второго родителя. Предстоящий в Нандзё путь обещал развеять любую тоску и тяжесть на сердце. Дазай был в этом уверен, предвкушая весёлое приключение — таковые всегда получаются, когда за душой ни монетки.