Во время снегопада

Николь стояла в огромной бальной зале. Она осмотрелась вокруг; зал был пустым. Ее окружали холодные мраморные стены. Она двинулась вперед и услышала эхо от собственных каблуков, шагающих по цветной плитке. Долго гуляя по абстрактному лабиринту, она оказалось в другой зале. Такие же мраморные стены были завещаны бесконечными картинами в позолоченных рамах, а между ними висели такие же позолоченные лампы. Огромные люстры почти касались голов людей. Нет, это были духи людей. Несколько пар призраков кружились в вальсе. Николь прошла мимо них и оказалась у стены с огромным зеркалом. Со спины показался мужчина со смазанным лицом. Он медленно подошел к ней и нежно обнял за талию одной рукой, а второй взял ее руку. В отражении она видела себя в длинном изумрудном платье. Мужчина был блондином и не напоминал ей ни одного из его знакомых. Он взял ее вторую руку, резко развернул и потянул в центр залы для танца. Но они не успели начать танцевать. Земля задрожала, мрамор начал трескаться. Лампы по очереди лопались, осколки разлетались в сторону. Незнакомец притянул Николь к себе, когда в центр танцпола рухнула люстра. Призракам происходящее не мешало. Они продолжали кружиться вокруг. Даже когда потолок исчез, они стали подниматься вверх, вытанцовывая заученный танец. Николь почувствовала, как мужчина тоже поднимается вверх. Он крепко схватился за нее, но выскользнул и через мгновение исчез в звездном небе. Зал вокруг стал рассыпаться по частям, пока последний рисунок не исчез из-под ног Николь. Они почувствовала падение. Почувствовала, как ее утягивает бесконечная темнота. Бесконечную темноту пронзил раздражающий звук будильника. Николь застонала, потянулась за телефоном и отключила его. Она разблокировала экран телефона, всматриваясь в дату. — Не хочу, — она шумно вздохнула и бросила телефон к ногам. Она натянула одеяло на голову, но сон как сняло рукой. С кухни слышался грохот посуды. Пришлось спуститься и проверить. — Привет, — Оливер не сразу заметил Николь. Он широко улыбнулся. Но улыбка медленно сползла, когда он увидел красные от слез глаза и растрепанные волосы. Он не успел спросить, что случилось, Николь запрыгнула на стол и начала говорить первой. — Плохой сон, — только и сказала она. Оливер не стал настаивать на подробностях и вернулся к завтраку. Он нажарил гору блинчиков и приготовил кофе для Николь. Николь ела молча. Она накалывала вилку, доставала ее и втыкала снова. Пока стопка блинов не превратилась в решето. Она не знала, стоит ли рассказывает ему о маме. Стоит ли говорить, что сегодня она должна ехать на кладбище. Они больше не обсуждали произошедшее во время маскарада почти месяц назад. Он рассказал ей о своей трагедии, а она до сих пор не понимала, должна ли говорить о своей. Они больше не говорили о семьях, о друзьях, о душевных ранах. Только иногда держались за руки, засыпая на диване в гостиной под глупые старые комедии. — Невкусно? — Оливер наклонил голову в бок, пытаясь рассмотреть опущенное к тарелке лицо девушки. Николь подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Она вспомнила его горячий лоб. Как они почти час молча обнимались и как он плакал. — Сегодня день смерти мамы. Нужно ехать на кладбище, — она отложила вилку. Аппетит у нее пропал в ту же секунду, как она увидела дату на экране телефона. У нее стоял единственный будильник, который звонил раз в год. Этот день всегда окрашивался холодным серым цветом, но сегодня она, по крайней мере, могла разделить свои чувства с кем-то. Оливер охнул, приложив ко рту ладонь. — Мне жаль. Я не знал... — он не успел договорить. Николь подняла руку, приказывая ему остановиться. Он проглотил то, что хотел сказать. Потом прибрался на кухне, пока Николь за ним молча наблюдала. — Можно поехать с тобой? — он не разворачивался, продолжал мыть посуду, но чувствовал, что она кивнула. — Спасибо. Они прибыли на кладбище на окраине города. Мама очень любила лес, который находился в паре километров. Отец решил, что это была отличная идея, дать маме возможность находится рядом с любимым местом бесконечно. Кладбище было маленьким, а могилы абсолютно одинаковыми. Единственной разницей было количество царапин и травы на камне. Но Николь выучила дорогу наизусть. Она шла вперед и почти не оглядывалась по сторонам. Однажды она увидела фотографию маленькой девочки и целый месяц ее портрет стоял перед глазами. Как умерла та девочка? Были ли у нее родные? Ее могила выглядела заброшенной, у плиты лежал давно увядший букет ромашек. С тех пор Николь старалась не рассматривать чужие могилы. Николь подошла к небольшому ограждению, внутри которого было три могильные плиты: мама и два ее однофамильца, умершие за долго до дня ее рождения. Николь не плакала. Слезы давно закончились. Осталась только огромная черная дыра, пожирающая изнутри. Она сдавила легкие, когда Николь подошла к ограде и приложу руку к облупившейся краске. Она почувствовала на лице каплю. И еще одну. И еще. Скоро она перестала чувствовать капли, дождь превратился в ливень, но он не касался ее головы. Николь обернулась. Оливер снял куртку и накинул ей на голову, а сам вернулся на место, где ждал спутницу. Он отвернулся, рассматривая кусты. — Привет, — Николь поздоровалась с мамой. Она села на плиту. В горле застрял ком. Она молча гладила холодный мрамор, разводя грязь из пыли и дождя. Она не знала, с чего ей начать. С того, что ей жаль, что отец снова не приехал. Или с того, что она так и не смогла стать с ним семьей. А может, рассказать, что наконец-то стены ее дома начали нагреваться, но не из-за солнца. Она еще раз обернулась на Оливера. Он продолжал с искусственным интересом рассматривать нераспустившиеся почки, пока не почувствовал на себе взгляд и не подошел к Николь. Они сидели рядом, укрываясь курткой от дождя. Николь думала о маме. — Она умерла от рака. За месяц до моего дня рождения. Обещала дожить, но не смогла, — Оливер обнял ее одной рукой и аккуратно положил подбородок на ее макушку. — Мне исполнилось десять, но я не отмечала. Больше никогда не отмечала. Отец закрылся, перестал со мной разговаривать, утонул в работе. В двенадцать я осознала, что на самом деле потеряла всю семью. Представляешь? Два года маленькая девочка пыталась стать семьей с собственным отцом. Она проверила время на телефоне. — Он уже много лет не приезжает сюда. — Мне жаль. Николь не ответила. Пронизывающий холод от ветра и дождя заставил ее поежиться и сильнее прижаться к Оливеру. Домой они ехали в абсолютной тишине. Таксист взглянул на пассажиров через стекло заднего вида и сделал радио чуть громче. Дома Николь заперлась в ванной с желанием смыть с себя весь сегодняшний день. Она набрала ванну горячей воды, бросила туда желтый шипящий шарик и попыталась хотя бы немного расслабиться. Она отключила любые мысли и сделала громче глупую поп-музыку. Укутавшись в теплый халат, Николь спустилась вниз. Поставила колонку на столик и собиралась пойти на кухню, когда голосовая помощница сообщила о входящем голосовом сообщении. — Включи, — Николь замерла в проходе между кухней и гостиной. Она чувствовала неладное. И напряглась, услышав голос отца. — «Привет, Николь, дорогая. На выходных я провожу благотворительный вечер. Хотел бы видеть тебя там. Нам нужно поговорить.» Сообщение прервалось короткими гудками. — Что думаешь? — осторожно спросил Оливер, складывая лишнюю посуду в шкаф. — Звучит как попытка помириться. Николь подняла лицо наверх и с силой потерла глаза. Она невероятно устала. — Пойдешь? Николь кивнула, усаживаясь на свое место. — Можно с тобой? — Нельзя. Сейчас слишком рискованно. Ты не сможешь спрятать лицо. — Уверен, все пройдет отлично. Я всегда могу убежать, — он улыбнулся. В сердце больно кольнуло. Убежать. Он действительно всегда мог убежать. Убежать и оставить ее одну. — Пожалуйста, позволь пойти с тобой, — он сел за столом напротив и взял ее за руку. — Хорошо, — вздохнула Николь. — Но обещай, что будешь осторожен. — Обещаю! Мы даже можем покрасить мне волосы, — в шутку добавил он. Они засмеялись, когда помощница в колонке включила песню про блондинку. Николь вернулась к мыслям о маме и кладбище. Только теперь она думала, что впервые за много лет ее день не окрасился черным. Она улыбнулась и предложила Оливеру посмотреть какую-нибудь комедию.