Кадры нашей нежности

      Пран, очевидно, не должен был отвечать на сообщения Пата, когда он сидел на заднем сиденье автомобиля отца, а перед ним родители буднично обсуждали работу и последние новости. Потому что каждый раз, когда он разговаривал с Патом, на его лице была эта глупая влюблённая улыбка, слишком очевидная для любого, кто мог увидеть её. И хотя с тех пор, как университет остался далеко позади, они вдвоём не то чтобы действительно старались скрывать свои отношения, Пран всё равно волновался о том, какой будет реакция матери, если она узнает.       Тем не менее, каждый раз, когда дело касалось Пата, от хвалённого хладнокровия и рассудительности Прана не оставалось и следа. Эти отношения, эти чувства сделали его таким глупым и безрассудным, но он… На самом деле, он так не считал, потому что, если быть честным хотя бы с самим собой собой, Пат сделал его смелым. Пат вытащил наружу то, что Пран закопал много лет назад, позволяя своей матери решать за него, какой должна быть его жизнь. И Пран был благодарен, потому что раньше, когда у него не было надёжной опоры, партнёра, в поддержке которого он был уверен, всё, что он мог, это плыть по течению, которое выбирали его родители, игнорируя направление, которое желало его сердце.       Теперь у Прана была уверенность в будущем, а время в Сингапуре привело к осознанию своей независимости от родителей и их мнения. Пран больше не хотел врать и прятаться, и Пат полностью поддерживал его в этом. Но они не собирались быть теми, кто сделает первый шаг: настал черёд их родителей становиться взрослыми и вести себя соответствующе. Если для них удобнее делать вид, что ничего не происходит, и Пран, и Пат с радостью им подыграют — это не так уж сложно, они делали это последние пять лет.       Пран с тихим вздохом и слабой улыбкой откинул голову назад, выглядывая в окно. Где-то по такой же улице Пат возвращался домой вместе с Па и Ин, чтобы провести выходные с семьёй, и наверняка тоже думал о Пране и о том, как далеко они зашли. Возможно, он также улыбался, и его глаза светились таким же искренним счастьем и нежностью, которую невозможно было скрыть. Завтра вечером они вернутся домой, в свою квартиру, и будут обсуждать эти невыносимые, скучные часы друг без друга, и оба будут знать, как важно для них на самом деле вот так отдыхать с родителями, несмотря на разделяющие их горы ежедневной лжи. Пран знал наперёд каждую улыбку, каждую шутку и жалобу, которые слетят с губ Пата, когда он прижмётся к его груди, повалив их в кровать, и ему бесконечно нравилось то, насколько предсказуемой была их жизнь.       После всего, что они пережили, стабильность была тем, в чём они нуждались, и однообразие совсем не напрягало. Было приятно знать, что сегодня они встретятся с семьёй, а завтра вернутся в объятия друг друга — и так из недели в неделю. У Прана не было необходимости в новых ощущениях: отношения с Патом — это огромный аттракцион и лотерея, от которой не знаешь, чего ожидать, и Прану, чтобы не заскучать, было достаточно внезапных свиданий на крыше, когда они оба валились с ног от усталости, долгих прогулок по парку, чтобы встретить рассвет, и «Пран, хочу пиццу» в три часа ночи. Он совершенно не нуждался в том, чтобы родители устраивали ему поездку по эмоциональным горкам, прознав о пятилетней лжи. Впрочем, Пран очень сомневался, что они на самом деле ничего не знали.       Автомобиль остановился у ворот, и Пран, сам того не замечая, устремил взор к соседнему двору в надежде увидеть знакомое лицо. Он не видел Пата с утра, но казалось, будто прошла целая вечность: Пран не был уверен, что они когда-нибудь смогут насытиться присутствием друг друга. К его сожалению, от Пата в чужом дворе была только лишь его машина, а вместо любимого лица Пран встретился со взглядом матери, наблюдающей за ним в зеркало солнцезащитного козырька. Она не сказала ни слова, вновь сделав вид, что ничего не произошло, и Пран был только благодарен: меньше всего ему хотелось бы поднимать эту тему прямо сейчас, когда у него такое хорошее настроение.       Забрав пакеты с продуктами, Пран направился вслед за матерью к дому, улыбаясь ей, когда она открыла для него дверь, позволяя войти первым. Покупки были оставлены на кухне, где им самое место, а Пран был готов закрыться в комнате до самого ужина и завалить Пата сообщениями, требуя внимания, как это делал Пат всё то время, что Пран провёл с родителями в храме. Но Диссайя, мягко, но достаточно требовательно обхватившая его руку, вероятно, имела на этот день совершенно иные планы.       — Не хочешь приготовить ужин вместе? — она улыбнулась, посмотрев на него. — Мы давно не занимались этим, боюсь, как бы ты не растерял сноровку.       Пран хотел отказаться. Ему не нравилось чувство недосказанности, которое преследовало его рядом с Диссайей, и он стремился избегать его настолько, настолько это только возможно. Но её взгляд… Он не был умоляющим — она не та женщина, которая станет о чём-то умолять, даже когда окажется в отчаянии. Однако, Пран не мог отрицать, в том, как она смотрела на него, было так много надежды на согласие, и у него не хватало сил игнорировать это. Поэтому он улыбнулся, мысленно подбадривая себя и хваля за то, что остаётся хорошим сыном, и кивнул:       — Будет здорово. Мы и правда давно не проводили время… вот так.       Улыбка, которую он получил, была полна искренней благодарности и облегчения, и это против воли подняло волну тепла где-то в груди. Пран почти забыл, каково быть просто любимым сыном, который хорошо проводит время с семьёй, не беспокоясь о том, что прячет от них огромную часть своей жизни, но в этот самый момент ему казалось, что, возможно, это чувство было потеряно не навсегда и, возможно, у них ещё был шанс починить всё то, что они сломали. Во всяком случае, Пран хотел верить, что всё разрушено не до конца и им ещё осталось, что чинить.       Раньше они часто готовили вместе, и Пран всегда искренне наслаждался процессом. В такие моменты Диссайя будто становилась другим человеком, будто отпускала официоз и собранность и могла без стеснения смеяться во весь голос над перепачкавшимся в муке сыном или подшучивать над ним, предлагая на пробу слишком солёный соус. Это был момент их беспрекословной гармонии, утончённого единения и идеального взаимопонимания — Пран только теперь понял, насколько ему этого на самом деле не хватало всё это время.       Конечно, Пран не ожидал, что всё непременно будет точь-в-точь, как раньше. Между ними ещё несколько лет назад разверзлась пропасть, через которую они смогли повесить лишь хрупкий верёвочный мост, а пятилетняя ложь была точно слон в комнате, которого они оба видели, но нарочно игнорировали, ожидая, что кто-то другой укажет на него первым. Они всё также смеялись, и Пран целовал её в щёку всякий раз, когда они случайно сталкивались, не разминувшись между кухонными тумбами, а Диссайя с притворным недовольством ворчала и била его по рукам, когда он таскал овощи и закуски с её разделочной доски. Отец иногда заглядывал к ним, чтобы надоедать вопросами и смеяться над раздражённой супругой, и Пран снова чувствовал себя ребёнком.       Он знал, что мог иметь это всё на протяжении последних пяти лет. Но это значило, что он должен был отказаться от Пата, а с этим Пран не готов мириться. Он не хотел выбирать между семьёй и возлюбленным — он хотел, чтобы у него было и то, и другое, как у любого нормального человека. Поэтому Пран никогда не жалел о том, что было упущено между ним и его мамой за последние годы, — такова цена за любовь и счастливое будущее с тем, с кем он хотел бы разделить свою жизнь, и он бы заплатил снова и снова, и даже больше, чем только это. И он больше не сомневался, что его родители понимали это не хуже, чем он сам, и видели, на что он готов, чтобы добиться своего.       Несмотря на то что вокруг них всё ещё витал намёк на неловкость, Пран мог сказать, что ужин прошёл хорошо и ему, безусловно, всё понравилось. Хотя обычно отец был тем, кто пытался сделать атмосферу легче и искал темы для разговора, этим вечером Диссайя, к их общему удивлению, взяла инициативу на себя. Они разговаривали обо всём на свете и много смеялись, и музыка, которая всегда сопровождала приёмы пищи, вскоре была выключена, чтобы не отвлекать от беседы. Прану давно не было так комфортно рядом с семьёй, и где-то на задворках сознания он думал о том, что в один день обязательно приведёт на такой ужин Пата и они будут такими же громкими и счастливыми, как сегодня.       У него не было особенных или вообще хоть каких-то ожиданий на этот день. Уже много лет выходные в родительском доме проходили для него совершенно одинаково: они немного разговаривали, обнимаясь на диване в гостиной, когда он только приезжал домой, а потом Пран сидел в своей комнате, выбираясь лишь для того, чтобы вместе поесть. Не то чтобы родителей или его самого это устраивало, но они все молчали об этом, как молчали о прочих слишком очевидных вещах, которые было гораздо легче игнорировать, чем пытаться объяснить и принять. Но в этот раз Пран должен был признать, что был совершенно сбит с толку поведением матери и тем, как легко оказалось притвориться, что между ними ничего не изменилось. И может быть, Пран хотел бы, чтобы это исключение стало новым правилом для них.       — Мама, — Пран обнял её со спины, когда последние чистые тарелки были отправлены на своё место, — спасибо за ужин. Я очень скучал по… твоей еде.       Пран мог сказать наверняка, что эти неожиданные объятия выбили почву у неё из-под ног. Уже много лет подобным жестам привязанности не было места между ними — и они оба понимали, что именно повлекло за собой такие последствия. Но это не значило, что Пран не хотел этого: он думал о том, как здорово было бы прижаться к ней с крепким и тёплым объятием, наверное, даже слишком часто. Когда Пат узнал об этом, он обнимал Прана непрерывно не меньше пары часов, мягко гладил его по спине, рассыпал поцелуи где-то на макушке и уговаривал наладить отношения с Диссайей. И теперь Пран готов был признать, что, возможно, Пат был прав.       — Я рада, что тебе понравилось, — она улыбнулась, мягко накрыв его руки своими. — В следующий раз мы могли бы испечь печенье или даже пирог. Что скажешь?       — Будет здорово, — Пран кивнул, улыбаясь в ответ.       — Тогда я буду с нетерпением ждать, когда ты снова приедешь, — Диссайя обернулась, оказываясь лицом к лицу с Праном, и ласково коснулась его щеки. — Такой взрослый и самостоятельный. Всё ещё иногда забываю, что ты больше не ребёнок, которого я вижу дома каждый день и могу позвать в любой момент, зная, что ты обязательно придёшь.       — Ты же знаешь, что всё ещё можешь позвать меня в любой момент, и я обязательно приду.       — Я знаю, — она кивнула, тихо усмехнувшись. — Знаю, но… Неважно, — Диссайя махнула головой, отводя взгляд, и вновь натянула улыбку. — Уже поздно, ты, наверное, устал.       Пран хотел узнать, что именно она хотела сказать ему. Но прямо сейчас было бесполезно пытаться, поэтому он решил не давить — она расскажет, если захочет.       — Я как раз собирался вернуться в комнату. Конечно, если моя помощь больше не нужна.       — Нет-нет, иди в кровать и отдыхай, — Диссайя мягко похлопала его по плечу, прежде чем опустить руки, выпуская из объятий. — Я приду утром, чтобы поднять тебя к завтраку.       Пран согласно хмыкнул и ещё раз крепко обнял её, улыбаясь в ответ на её тихий смех. Сегодня он столько раз проверял их личные границы на прочность — от ещё одного никому не станет хуже.       — Пран, — Диссайя окликнула его, когда он был на выходе на из кухни, и Пран обернулся, вопросительно взглянув на неё. — Я просто хотела сказать, если… — она взмахнула рукой, словно это могло что-то объяснить, и раздражённо вздохнула, когда Пран, очевидно, ничего не понял. — Если этот мальчик, Пат, захочет прийти к тебе, скажи ему, чтобы он воспользовался дверью.       Пран почувствовал, как что-то оборвалось внутри него, когда он осознал, что именно услышал. Было сложно поверить, что он на самом деле не ослышался: его мать только что действительно предложила Пату пользоваться парадной дверью, а не пробираться тайком через окно, и она не выглядела так, будто это далось ей тяжело и с неохотой. Казалось, она была смущена, судя по тому, как её взгляд был везде, но только не на Пране, но она имела в виду каждое слово и не принуждала себя — она хотела этого. Пран не знал, может ли он чувствовать себя более благодарным, чем в этот самый момент.       — Мама…       — Это небезопасно, — она тут же перебила его, вновь махнув рукой — явный признак смущения. — Не хочу, чтобы он пострадал, а его семья потом выставила нам счёт за лечение.       Конечно, это не было причиной, по которой она предложила это, но Пран не стал озвучивать вслух свои мысли — достаточно того, что они оба поняли друг друга.       — Спасибо, — Пран улыбнулся, складывая руки в вай — меньшей благодарности он не имел права себе позволить.       Диссайя только кивнула, лишь на мгновение взглянув на Прана, и её улыбка была такой очевидной, даже если она пыталась скрыть её. Прежде чем Пран вновь успел уйти, она добавила:       — В следующий раз пригласи его на ужин. Мы с отцом должны узнать человека, который столько лет пробирался в комнату к нашему сыну через окно, словно вор.       — Хорошо, — Пран тихо засмеялся. — Спасибо, мам.       — Всё-всё, иди уже, — Диссайя закатила глаза, всё ещё улыбаясь, и махнула рукой, прогоняя сына с глаз долой.       Пран начал сомневаться, что не совершил подвиг, находясь в очень бессознательном состоянии, потому что ничем другим объяснить такую удачу просто не мог. Разумеется, он ожидал, что его мать рано или поздно поднимет эту тему, но он верил, что это будет ничем, кроме конфликта. Он и подумать не мог, что вместо этого она покажет свою готовность принять Пата и их отношения, их любовь, их желание разделить эту жизнь на двоих. Но Пран не мог не чувствовать благодарность: больше всего на свете он хотел именно этого и готов был упасть на колени, если этого будет достаточно, чтобы выразить истинную глубину его признательности.

Вы 10:29 АМ Ты не поверишь, что произошло Пат, это на самом деле произошло

      Пран упал в кровать, крепко сжимая в руках телефон, слегка подрагивающими пальцами набирая сообщение. Пат в ответ прислал ему фотографию себя с озадаченным лицом, вызывая у Прана абсолютно глупую улыбку, и Пран наконец начал верить, что у них всё будет хорошо — и даже лучше, чем они когда-либо позволяли себе мечтать.