Аквариды

Сынмин и Джисон загнанно дышат: руки дрожат, ноги тоже; горло режет, металлический привкус растекается по глотке; в глазах будто сотни мошек ползают, они мешают смотреть, заполоняют собой хрусталик. Темно. Толпа подростков, чуть старше братьев, почти вплотную подбегает к берегу реки и хищно смотрит на парней: на лицах косые оскалы, у некоторых в руках биты — наверное, были у кого-то в рюкзаках. В ушах стоит шум. По-хорошему, бежать бы отсюда, да чтоб пятки сверкали. Только вот, куда и как. Сзади река, спереди эти отморозки. Накостыляют, мама не горюй. Такой толпой на двоих — хорошо, хоть они разделились, иначе остались бы от Джисона и Сынмина «рожки да ножки». Весело, конечно, получается. Ещё и на том берегу никого нет: деревня уже ложилась спать. Лес неприятно шелестит, прохладная вода щекочет щиколотки, птицы, будто кричат приговор, сидя на деревьях и насмешливо глядя вниз. Высокий брюнет направляется к Киму, натянувшему на лицо своё самое спокойное состояние, которое только возможно в этой ситуации. Желваки гуляют по лицу, глаза пристально смотрят в чужие насмешливые. Бровь дёргается, когда кулак проезжает по скуле. В ухо отдаёт острой болью, на несколько секунд мир идёт кругом. Равновесие теряется и Сынмин хватает Хана за плечо, чтобы не упасть задницей в воду. Брат впивается пальцами в кисть. — И нахуя Хван оставил этих слабаков, — вяло интересуется кто-то из кучки подростков. — Их же с одного удара вырубишь. Чангу — так его назвал Хёнджин — ещё больше ухмыляется и подходит вплотную к парням. — Звони Хвану, — рычит подросток, дёргая за плечо Кима. — У него нет с собой телефона. Врёт. Нагло врёт, желая побыстрее отвязаться, но, брюнет совсем не промах и в следующую секунду перед глазами Джисона всё белеет, а потом покрывается чёрными мошками. Кулак прилетел прямо в солнечное сплетение. Он сгибается пополам. Горло саднит, кашель сам вырывается — ещё немного и все лёгкие выхаркает. Сынмин, нащупав ногой обломок доски, опускает руку в воду. В следующую секунду Чангу валится на землю, прикладывая руку к виску, на котором проступила кровь. — Блять, — парень поднимается с песка, зло окинув братьев взглядом. — А я уж думал, отпустить вас нетронутыми. Сынмину прилетает несколько ударов по рёбрам — он уже точно не знает, чем его били, слишком много голосов было. Парень валится на землю, прижимая ноги к груди и закрывая голову. Пинки, хрипы, смех. Гематомы расплываются по всему телу. Позвоночник трещит, ещё немного и развалится на части. Джисон стоит с рассечённой бровью, синяком на скуле и разбитой губой. Нос опух, наверное, сломан. Подросток поднимает доску, в попытках отбиться от какого-то парня, но ему прилетает битой под коленями, и он валится на песок рядом с братом. Какой-то блондин пару раз проходится по рёбрам — они уже онемели достаточно, чтобы не чувствовать боли; другой парень бьёт по скулам, проезжая недалеко от глаза перстнем. Потом поднимается и сплёвывает куда-то рядом с головой Сынмина. Мир кружится, глаза закрыты, чтобы хоть немного успокоить переворачивающиеся органы. — Передайте Хвану, что в следующий раз будет хуже, — рычит напоследок брюнет, и подростки с громким хохотом скрываются в лесу. Не слишком весёлая картина. Закатное солнце освещает побитые тела, валяющиеся на берегу реки. Небо будто вскрыло вены, окрашивая закат красным. Сынмин открывает глаза и мир начинает кружиться. Облака смешиваются в гигантскую сахарную вату, а громкие крики ворон трещат в голове. Парень пытается встать и с какого-то раза ему всё же это удаётся. Он идёт на трясущихся ногах к воде, но, не успев сделать даже трёх шагов, выплёвывает всё съеденное на песок. Отвратительно. Глаза видят мир мутно: либо туда кто-то заполз, либо его хорошенько так огрели по черепушке. Руки саднят, на лице расцветают свежие гематомы, будто его поваляли в фиалках. Спина болит неимоверно, еле позволяет держаться в вертикальном состоянии. Джисон так и валяется на песке, тяжело дыша. — Вставай, надо идти домой, — Ким помогает брату подняться. — Бабушка. Туда нельзя. — Предлагаешь остаться здесь? — Сынмин с отвращением смотрит на Хана. — Ты, блять, видел бы себя. Если пробудем здесь ещё немного, сдохнешь где-нибудь в кустах. — Пошли тогда к Феликсу, — предлагает Джисон, схватившись за плечо брата. — Уверен, что они там? За ними тоже побежали. — Они спрячутся. Хёнджин не глупец подставлять Феликса. Хан хрипит: говорить получается трудно. Горло раздирает, нос забит кровью, левый глаз заплыл. Полный комплект для того, чтобы появиться на пороге у родителей друга. Они вдвоём идут по лесу, как две калеки — хотя, после произошедшего, их можно называть и так: один хромает, а другой так и норовит отхаркаться лёгкими у ближайшей берёзы. Комаров много, они кусают за ноги, за руки, лезут в лицо и оставляют на нём красные чешущиеся волдыри. Ноги, покрытые сыпью, повторно жалит крапива. Доковыляв до поля, парни валятся на траву, давая себе немного передохнуть. Джисон прикрывает глаза, ощущая, как кровь стекает с брови, попадая в глаз. Сынмин стирает её пальцем и вытирает руки о футболку — словно об полотенце; она, между прочим, любимая была, а теперь вся покрыта кровью, потом, грязью и зеленью травы. Парень поворачивает голову к брату и тихо говорит: — Если Хёнджин у Феликса, я, блять, его убью. Но Хван оказывается не у Феликса. Через несколько десятков минут валяний на траве, Сынмин видит два размытых силуэта, бегущих из леса. Он ложится обратно на ноющий позвоночник, морщится от боли, но терпит; пытается слиться с травой. Шуршание доносится всё ближе. — Быстро поднимайте задницы, и бежим, — шипит Хёнджин, оказавшись рядом с братьями. — Они вот-вот выйдут сюда. Только сейчас парень замечает состояние друзей. В глазах стоит нечитаемый ужас: они с Феликсом спрятались от отморозков, а Джисону и Сынмину досталось. Где-то под рёбрами растекается вязкое нечто: оно ноет, плюётся, давит на жалость. — Блять. Продержитесь до дома, я вас прошу. Ким поднимается, игнорируя боль во всём теле. Он хватается за подставленное плечо Феликса, давая ногам небольшую поблажку, дабы привыкнуть. Джисон висит на Хёнджине. — Он не сможет, — говорит Сынмин, косясь в сторону брата. — Всё нормально, — пальцы Хана складываются в корявый жест «окей». — До дома меньше километра, добегу. Бежать побитым по колющей, режущей траве — не самое приятное, что удосуживалось делать в жизни. Вот, честное слово. Ноги и без того ноют, немеют, ломаются после каждого шага, а тут ещё и насильно приходится их перегибать, чтобы вновь не угодить в лапы озлобленным на весь мир — в частности на Хёнджина — подросткам. Когда парни выбегают — если так можно сказать — на улицу, сзади, в метрах двадцати слышатся громкие пронзительные крики, свисты, бренчание звонков на велосипедах. До дома остаётся несколько метров. Туда никто точно не зайдёт — не принято. — Лезем через окно, — диктует Сынмин, перелезая через забор на заднем дворе. — Бабушка дома. Увидит Джисона таким — убьёт голыми руками и закопает под яблоней. Первого в окно на втором этаже закидывают еле живого Хана: тот хрипит, руками хватается за раму, пытаясь хоть немного подтянуться. Дальше уже забираются Сынмин и Феликс. Хёнджин остаётся на земле и смотрит в сторону поля: компания подростков толпится недалеко от забора, выплёвывая маты и ругательства. — Хван, неужели струсил? — кричит Чангу, кидая стеклянную бутылку в сторону знакомого. Хёнджин порывается пойти обратно, но его останавливает голос Феликса: — Джи хреново, нужна помощь. Парень залезает на выступ на фасаде, хватается одной рукой за откос, а вторую впихивает в ладонь Феликса. Тот держит изо всех сил. Хван цепляется руками за импост, скользя ногами по деревянным панелям. На подоконнике расставлены игрушки из-под киндера — наверное, Хан опять делал перестановку в сотый раз на дню. Ковёр, на котором распластался ноющий Джисон, подсвечивается уже угасающим красным закатом, а Бэм, лежащий на животе у уставшего Сынмина, глазами бусинками глядит на всё происходящее. — Бинты и зелёнка есть в комнате? — спрашивает Хёнджин. — На первом этаже, под лестницей. Если повезёт, бабушка будет не в гостиной и пройдёшь незамеченным. Спросит, зачем — скажи, что мы с великов упали. Феликс падает на задницу рядом с Ханом и мягко поглаживает того по волосам, обещая, что всё будет хорошо. Парень хрипит и стонет от боли. Голова всё ещё кружится, а в лёгкие будто налили кровь, вперемешку со спиртом: жжётся и трудно дышать. Ли ложится рядом и аккуратно обнимает друга: Джисон слишком тактильный даже в такие моменты. — Сильно болит? — Лучше бы я сдох, — голос у Хана сиплый, слух режет похуже бумаги. — Прости, — непонятно за что, и непонятно зачем извиняется Феликс. — Сними футболку и шорты: их надо в стирку закинуть. Сынмин, ты тоже. Машинка в ванной подпрыгивает на кафеле, противно тарахтя и режа слух; порошок глухим стуком упал на пол. Бэм, спрыгивая с Кима и громко лая, побежал на первый этаж. Раздался шаркающий звук на лестнице: бабушка поднимается. Хёнджин, только севший обрабатывать побои Джисона, тихо ругается и, вместе с Феликсом, перетаскивает тело друга на кровать и накрывает одеялом; Сынмин отзеркаливает движения, отворачиваясь к стене, и делает вид, что спит. Миссис Ким идёт в ванную комнату, поднимает порошок и останавливается в проходе. Феликс и Хёнджин лежат на ковре и рассматривают журналы Сынмина о бабочках. — С ними всё в порядке? — спрашивает укоризненно женщина. Конечно, она прекрасно понимает, что подростки не падали с велосипедов: они бы зашли через входную дверь и с гордостью демонстрировали каждую царапину и ссадину, рассказывая, как это случилось. — Всё будет хорошо, — кивает Хёнджин. Его кулаки сжимаются, а ногти оставляют красные полумесяцы на ладонях. — Я всё обработаю. — Феликс, поможешь приготовить ужин? — Конечно, — парень тут же подскакивает с пола, отряхивая колени — чёрт бы его побрал, зачем он это делает — и вместе с женщиной уходит на кухню. Хван остаётся в комнате. Сынмин сбрасывает одеяло и, покачиваясь, встаёт на ноги. — Лежи на кровати, у тебя может быть сотрясение. — Ты блять хоть понимаешь, что творишь? — парень подходит вплотную к Хёнджину и тычет пальцем в грудь. — Ещё немного и они бы разорвали Джисона к чертям собачьим. Не ввязывай его в свои проблемы, он этого точно не заслужил. Ким, не задумываясь, бьёт кулаком Хвану по носу. Получается не так сильно, как хотелось бы, но Хёнджин всё же отшатывается на несколько шагов назад и жмурит глаза, пытаясь избавиться от красных и белых пятен. Он ничего не отвечает; идёт к кровати Хана и смотрит на друга, который уже умудрился заснуть. Рёбра украшены огромными кровоподтёками, ноги в гематомах и царапинах, ссадины почти на всём теле; на лицо даже не хочется смотреть. Парень отрывает кусок ваты и мочит её зелёнкой: немного капает на кровать, все пальцы покрыты изумрудной жидкостью. Он аккуратно промакивает ссадины зелёнкой: перекиси нет, приходится выкручиваться так. Проснувшийся Джисон шипит, извивается. Сынмин, пытаясь облегчить боль, дует на раны. Через десять минут с Ханом покончено: рёбра намазаны мазью и перебинтованы, ноги покрыты репарилом, лицо измазано зелёнкой — некрасиво, но хоть заживёт быстрее. Ким накрывает брата одеялом и просит отдохнуть, а сам садится на ковёр, следуя за Хваном. Ноющий позвоночник приятно холодит ментол, немного снимая боль. — Прости, — шепчет Хёнджин обрабатывая скулу. — Не думал, что он дойдёт до этого. — Меня не волнует, что ты думал, Хван. Сделай так, чтобы этого больше не повторилось. Обстановка в комнате не слишком напоминает дружескую: в воздухе витает нескрываемое напряжение. Сынмин вновь сжимает кулаки. В голове, словно на плёнке, крутятся кадры сегодняшнего вечера: то, как Джисону рассекают бровь, бьют по ногам, валят на землю. Приходится жмуриться, чтобы откинуть мысли подальше, иначе Хвану снова прилетит по носу — в лучшем случае кулаком. — Как вам удалось спрятаться? — спрашивает парень, исподлобья глядя на друга, обрабатывающего ноги. — Мы просто забрались на деревья. Помнишь те корявые, которые нашли на прятках? — неуверенный кивок. — Повезло, что они не развалились от старости. Просидели там, а потом спрыгнули. Мы думали, что они свалили, но нет. Эти придурки решили ждать Чангу. Вот так и получилось: мы слезли, а они были ещё рядом. Пришло бежать, а там встретили подбитых вас. — Мягко сказано. Нас хорошенько так отмутузили из-за тебя. — Я уже извинился. Не думал, что мы побежим в разные стороны, — Хёнджин кидает красно-зелёную вату в мусорку. — Всё. Через неделю будешь, как новенький. — Не передо мной извиняться должен, дурак, — Ким кивает на спящего брата. — Даже не думай: он спит. Извинишься завтра. Феликс ложкой мешает рис, а после сливает лишнюю воду в раковину. Миссис Ким за столом режет овощи и мясо. — Что сегодня произошло, Феликс? Парень вздрагивает и пытается как можно спокойнее выдать: — Мы катались на велосипедах и они... — Я знаю, что это неправда. Скажи, что было на самом деле. Женщина не смотрит на подростка: она всё так же увлечена нарезанием продуктов, но её губы поджаты, а руки мелко дрожат. Паника. Феликс ненавидит, когда его ловят на лжи, но, если сейчас он скажет правду, Сынмин с него сто шкур снимет. — Там ничего страшного, просто упали. Хёнджин всё обработает и через неделю ссадин не будет. — Мне обращаться в школу или звонить вашим родителям? — глаза прожигают стену: они подобны лазерам роботов из игровых автоматов. — Я не буду ничего делать. Мне просто нужно знать, что происходит. Если я не добьюсь ответа от вас, придётся искать его где-то в другом месте. И я не обещаю, что вам это понравится. — Мы были на поле, — сердце ухает в пятки. Что ж, если подросток пошёл в отца, то он сможет без проблем наврать женщине, не чувствуя при этом уколов совести. Но руки дрожат, кастрюля чуть не падает на пол, а ноги подгибаются от страха. В голове маячат два выбора: рассказать правду или соврать о чём-то более безопасном. Выбор, конечно, падает на второе: жить ещё хочется, а это возможно лишь тогда, когда миссис Ким ничего не знает. — Мы были на поле и решили поиграть в прятки. В лесу. Деревья были старые. Никто об этом не знал. И мы с Хёнджином должны были искать Джисона и Сынмина. Но нашли их уже рядом со сломанными деревьями. Потом сразу побежали сюда, — парень трёт переносицу и ставит рис на стол. — Почему не зашли через дверь? — Дело в том, что, — Феликсовы глаза растеряно бегают по кухне. — Джисон побоялся, что вы отругаете нас и попросил забраться через окно. Миссис Ким издаёт тихий смешок и поднимается с места, подходя к шкафчику с тарелками. Она берёт четыре блюдца и раскладывает на них еду. — Отнеси наверх: покушайте там и ложитесь спать. Передай мальчикам, что я уеду на несколько дней по делам: деньги в серванте. — Спасибо, — благодарно кивает и берёт в руки две тарелки.

***

Хёнджин ворочается: натягивает одеяло на голову, после сминает его ногами и скидывает с матраца. Откуда-то слева из угла раздаётся сопение и тихое бормотание Джисона. Он всегда говорит во сне всякий бред. — Космические бабочки, вперёд, — шепчет парень, вытянув руку вверх, а после — опускает её, и весь шум стихает. Будто ничего не было. Хван переворачивается на другой бок, оказываясь лицом к лицу с Феликсом. Глаза закрыты, ресницы друга мелко подрагивают, губы поджаты, а солнечные отметины светятся в лунном свете. Чёртово искусство. — Хватит пялиться, — шепчет Феликс и набрасывает на Хёнджина свой пододеяльник. — Спи уже. Насмешливые глаза смотрят прямо в душу, переворачивая собой весь подростковый мир. Ли пинает ногой в щиколотку, вырывая изо рта друга тихое шипение. Хван продолжает рассматривать лицо подростка, по которому скачет лунный свет. Феликс смотрит в ответ. — Ты чертовски красивый, — вырывается изо рта Хёнджина быстрее, чем он успевает обдумать мысли своей невыспавшейся головой. Блондин ничего не отвечает: тихо пищит себе под нос и утягивает друга в плюшевые объятия. Хван утыкается носом в шею Феликса и вдыхает знакомый запах: так пахнет имбирное печенье, только что купленные сидибоксы, сахарная вата, яркие журналы и свежескошенная трава. Иногда складывается такое впечатление, что утром Феликс обливается какой-то чудной жидкостью, больше схожей на ведьминское зелье, иначе как объяснить, что сердце каждый раз ёкает от миллионов вспышек-воспоминаний. Они молчат, наверное, минут десять: Хёнджину даже кажется, что Ли уснул, но тишину разрезает шёпот: — Что произошло между тобой и Чангу? Хван тяжело вздыхает и из стороны в сторону машет головой. Сто раз уже ведь говорил. Ладно. Сто первый. — Не задумывайтесь об этом. Он больше не полезет. — Серьёзно? — смешок слышать от Феликса было не так приятно. — В какой раз ты это говоришь? Расскажи уже, что творится. Мы помо- — Не затирай про помощь, Ликс. Я в этом не нуждаюсь. — Ты втягиваешь нас в эту херню, а говорить ничего не собираешься? Мы друзья вообще? — Я… — Блин, — Ли крепче прижимает подростка к себе. — Я не это имел в виду. Просто все уже с ума сходят от недомолвок. Хёнджин чувствует тёплое поглаживание по спине и кровь в ушах заглушает все слова друга: сердце колотится, словно бешенное — его точно не слышно в доме? Феликс ничего не говорит. Не просит. Не упрекает. Смотрит только с какой-то жалостью в глазах, как на подбитого котёнка на обочине. Только этого Хвану не хватало. Рот открывается, чтобы выдать всю подноготную, но прерывается громким треском. Стекло на фрамуге покрывается миллионами полосок-змеек, трещит и осколками крошится на пол. Хёнджин подрывается с матраца, блондин за ним. Джисон спит, Сынмин тоже — или просто делает вид. У забора толпится пара-тройка человек. Хёнджин косится на Феликса и, ничего не говоря, подбегает к кровати Хана и, падая на пол, достаёт из угла биту: старую такую, потёртую и всю в паутине; на ней несколько сотен порезов, и столько же акриловых рисунков. — Какого.? Феликсов вопрос в пустоту. Хван открывает окно и аккуратно спускается на землю. Ли судорожно осматривает комнату и хватает то, что первое попадается под руки — гитару. Джисон его убьёт. Думать об этом нет времени. — Эй, Хван, скажи своему папаше, — говорит Чангу, подошедшему к ним Хёнджину. Голос мерзкий: им будто под кожей копошатся. Звучит больше как скрип старой калитки. Дослушивать желания нет. Хёнджин перепрыгивает через забор и ударной частью бьёт в солнечное сплетение. Кулак заносится над скулой, но попасть не успевает. Высокий блондин укладывает Хвана на лопатки. Голова трещит по швам. Нос будто залили водой. Что-то тёплое стекает по подбородку. Слышится громкий треск дерева и один из подростков падает на землю. Феликс скалится и протягивает руку помощи. — Два на два, Хёнджини, — Чангу сплёвывает под ноги Феликсу и зло улыбается. — Или ты просто можешь звякнуть папуле и сказать, чтоб вы съёбывали отсюда нахуй. — Пренепременно. Хван бьёт. Ноги, руки, рёбра. Тело Ё придавлено к земле. Хёнджин проезжает по скуле, разбивает губу и бьёт в нос. Рядом Феликс с гитарным грифом пытается отбиться от подростка. Хёнджин целится в затылок. Становится тихо. Грудная клетка судорожно поднимается, а ветер ворошит волосы. Феликс смотрит с восторгом. Глаза сияют в ночи. И по веснушчатым щекам стекает кровь, капая на серую футболку. Хван смотрит на Чангу и говорит: — Скажешь отцу, что здесь было — съебёшься отсюда сам на катафалке вперёд ногами. Сваливай и отъебись уже, Чангу. Брюнет ещё что-то хрипит, но Хёнджин тянет Феликса подальше от заднего двора. На дороге оранжевые переливы отсвечивают от небольших лужиц. Витрины магазинов тускло светятся, а на дверях табличка «closed». У Ли всё также зажатый в пальцах гриф: порванные струны колышатся на ветру. — Джисон размажет нас по стенке. Страха в голосе почему-то нет. В глазах подростковое озорство, радость и переливающееся нечто. Хёнджин видит себя в них. — Он даже не сможет встать с кровати. Хван шепчет. Боится, что вот-вот Феликс исчезнет, рассыплется, как цветные бусины в дебрях Джисонова комода. Но Феликс продолжает стоять на поребрике и солнечно светиться, смотря на слезящиеся глаза, на которых разветвлялась запёкшаяся кровь. Чёртово искусство. Хоть прямо сейчас забирай на стены Лувра или Третьяковки. — Пошли. Ли медленно шагает куда-то, напевая под нос очередную мейнстримную песню, услышанную откуда-то из старого радио Бан Чана. У него глубокий голос: Хван почти всегда заслушивается им, отключаясь от всего мира к чертям. — Решил игнорировать? — Феликс косо улыбается. — Хей, ты меня вообще слушаешь? — Прости, я просто задумался. Хёнджин покрывается красными пятнами, которые, слава тебе господи, не видно под рыжим светом. Ли морщит нос и бьёт Хвана кулаком в плечо. — Ты говорить собираешься, что произошло? Какого чёрта я уже который раз попадаю во всю эту херню, а в итоге ничего не знаю? Джисона и Сынмина, блять избили из-за чего? Из-за отца, как и сказал Чангу? — Притормози. Куда столько вопросов? — Хёнджин, — сердце стучит медленно, кажется, что оно и вовсе не существует. — Я просто пытаюсь понять, что за херня тут творится. Феликс старается. Доверяет, но хочет знать. А Хвановы мысли путаются: наскакивают одна на другую, осознавая, что и сам знает только косвенную причину ненависти. — Папенькин сыночек просто решил заступиться, — говорит тихо, раздумывая над смыслом всех слов. — Сам не знаю, если честно. — То есть… Тебе нормально, когда хуярят просто так? Что за вообще вброс с твоим отцом? Как он с этим связан? — Не знаю, Ликс. Честно не знаю. Херня какая-то. Давай просто не будем. Феликс не настаивал: не обижался, не требовал, не просил. Качнул своей блондинистой головой и потянул друга в сторону игрового клуба. Бан Чан сонный. Он смотрит на побитых парней, стоящих около стеклянных дверей с постерами, и затягивает их в тёплое помещение. Радиаторы гудят: бурлят иногда так, что, кажется, вот-вот взорвутся. У Феликса на бровь криво налеплен цветастый пластырь с гарфилдом. Хёнджин льёт перекись на руки: она шипит, жжётся, стекает алой жидкостью на пол, марая узорчатый ковёр. Бан ставит на стол две чашки с кипятком, и достаёт с полки железную банку: кажется, в ней сто и один вид чая. Глаза разбегаются. Ромашковый, малиновый, карамельный, белый, эрл грей, зелёный с мятой и ещё огромное множество. Феликс наугад вытягивает клубничный со сливками, а Хван морщится от сладкого запаха ягод. Бан Чан смеётся под нос и кидает в Хёнджинову кружку чёрный с лавандой. — Выкладывайте, на что опять напоролись. Подростки рассказывают. Всё и по порядку. От Чана скрываться смысла нет — он всегда прикроет. Парень не смотрит осуждающе: не пытается диктовать наставления и выставляться взрослым. Ему это и не надо. — Так и не разобрался с ним? — обращение явно к Хёнджину. Но Хван молчит: смотрит на остывающий кипяток и кусает губы, в попытках отыскать в голове необходимый ответ. Не находится. Пусто, одно лишь перекати-поле снуёт туда-сюда. Благо от размышлений выводит трель телефона: он весь покрыт наклейками от мороженого и конфет, а пружинистый провод наполовину изгрызен. — Ты издеваешься? Ладно, скоро буду. Бан Чан лохматит волосы и берёт со стола ключи от отцовского BMW , говоря, что нужно съездить кое-куда за кое-кем. Очень интересно, но ничего не понятно. Вопросы задать не успевают, только в спину старшего смотрят, в попытках найти ответы. Тщетно. Остаётся только пить чай.