Аквариды

Джисон разлепляет глаза где-то между двумя и тремя часами. Ночи или дня — он понимает не сразу. Голова кружится, взгляд плывёт — будто в роговице плавает кто-то ещё, а кровь идёт носом. Сынмин, освещённый белой луной, лежит на кровати под пледом с Пороро и тихо сопит. Значит ещё ночь. На тумбочке стоит ужин, который, видимо, должен был быть съеден. Хан благодарит всех богов за то, что рядом с тарелкой валяется и бутылка газировки тоже. Таблетка — что-то по типу цитрамона — шипит в гуще из пузырьков углекислого газа. Начинает тошнить. Блевать получается только желчью. За вчерашний день он съел только пару цветков, которые показались ему слишком красивыми, и пачку вишнёвой жвачки. В комнате душно. Парень хочет открыть окно, но видит осколки стекла на полу и разбитую фрамугу. — Пиздец, — разворачивается, чтобы лечь в кровать, но не замечает рядом со стулом гитары. — Пиздец.

***

Уже светало. По настенным часам с божьей коровкой, показывающим четыре часа утра, скакал розовый рассвет. В помещении раздался звон колокольчиков. На пороге игрового клуба появился Бан Чан, в сопровождении какого-то незнакомца. — Вы почему не спите? Вам же в школу через несколько часов. Чан дал подзатыльники обоим друзьям и прошёл в комнату. Все пошли за ним. — Это Минхо. Мы вместе учились в школе. Русоволосый косо смотрит на подростков. Те сонно моргают в ответ. — Это Феликс и Хёнджин. Они тут всегда торчат. Феликс активно — насколько это возможно в его состоянии — закивал головой. Хван положил ладонь на его затылок, пока шейные позвонки не покатились по всей комнате. — Друг с другом пособачились? Минхо говорит тихо, нерасторопно. Попивает чай, откинувшись на спинку дивана. Взглядом читает, ковыряется внутри: в суставах, под кожей, в грудной клетке. Ликс, словно болванчик, мотает головой из стороны в сторону, и рассказывает всю подноготную: про Чангу, школу, Джисона и Сынмина; даже Бэма приплести успевает. Бан Чан шикает. — Хватит. Всем надо отдохнуть. У вас же сегодня итоговые, чего тут сидите? Хёнджин молчит: не только сейчас, он и до этого времени не давал о себе знать. Он тыкает Феликсу в ребро, получая шипение, и напоминает о Джисоне с Сынмином. — Мы погнали тогда. Увидимся. Широко улыбающийся Феликс активно машет ладошкой на прощание. Хван тащит парня за собой. Рассвет на улице перебивался серыми тучами, кроющими в себе прохладный майский дождь. На асфальте появляются небольшие кляксы, превращающиеся через несколько минут в лужи. В чужой дом пришлось забираться также через окно. Биту забрасывают на шкаф. Колени тоже почему-то отряхивают. Глупые привычки. Джисон уже не спит. Смотрит в стену, будто пытаясь найти все ответы в обоях в полоску. Получается хреново. Левый глаз заплыл и почти ничего не видит, а так ответы не рассмотришь точно. Надо смотреть в оба. Феликс падает на смятое в ногах одеяло, задевая синяк на щиколотке. Хан шипит. Хёнджин садится на пол у окна. — Мне не стоит спрашивать про «Синди»? — Про какую такую Синди? Феликс ненароком трогает голову друга, дабы узнать, не приложился ли он ещё и черепушкой. Но нет, всё осталось таким, каким было и вчера. — Моя гитара, придурки. — А, ты об этом, — Хван чешет затылок и косо улыбается. — Были некоторые проблемы и пришлось взять её. — Прости, это единственное, что попалось под руку. Гриф у Бан Чана в игровом. — Хоть за это спасибо, — Хан пинает Феликса в ребро. — Выглядим, как стайка побитых дворняг. Нахуя опять к ним вышли? — Они разбили окно. Хёнджин, в принципе, не любил говорить. Не любил оправдываться ещё больше. И всегда, когда дело доходило до допросов от родителей, выбирал самые глупые объяснения: упал, поцарапался, въехал в машину, поскользнулся на крыльце. После сегодняшних уроков ничего не изменится. — Принесите воды и желательно чего-нибудь от головы. Трещу по швам. — Цитрамон на тумбочке. — Мне его хватило. Аспирин там какой-нибудь, посмотрите в холодильнике. А ещё повязку в шкафу надо найти. Я с таким глазом ни в какую школу не сунусь. Сынмин был разбужен Бэмом, которого Феликс, спустившийся за водой, впустил с веранды. Джисон торчал в ванной и пытался понять, какой глаз выглядит хуже. Решил почему-то, что левый. Сынмин бы не согласился, но его никто не спрашивал. Как, в принципе, и о пробуждении в пять утра. Хван валялся на матраце, всё ещё лежавшем посреди комнаты, и читал журнал: то ли про черепашек ниндзя, то ли «Мурзилку». Ким очень сомневался, что это была какая-то литература или, хотя бы, его научный журнал. — Мальчики, — по лестнице поднималась бабушка парней. — Я приготовила рис, он в холодильнике. Овощи и колбаса там же. Деньги в серванте. — Хорошо, ба. — Бабушка, — в комнату выходит Джисон. — Нам надо разрешение на поход с классом. Напишешь? — А вам в школе не выдавали его просто на подпись? Опять отсебятину писать? — женщина цокнула языком и, поцеловав Хана в лоб, попросила ручку и листочки. Что-то о том, что её внуки теперь находятся под опекой учителя, и про то, что ей всё равно, кто и куда едет, было написано на разлинеенных тетрадных листах. Не так, конечно, но очень похоже, по мнению Джисона. — Сынмин, следи за братом. Последнее, что сказала женщина, перед тем, как спуститься вниз. Упомянутый же Сынмин, бросил в Хана подушку. — За что? — Нехер дурью маяться. Лучше бы хоть что-то выучил перед уроками, а не о гитаре плакался полчаса.

***

Окна в школе были открыты: сквозняк ходил по классу, а былые тучи превратились в перистые облака, перекрывающие солнце. В кабинете порхала жёлтая бабочка, а где-то на подоконнике валялись пара-тройка шмелей. Учитель раздавал тесты и пожелтевшие от солнца листочки в линейку. Джисон вчитывался. «Как звали монаха, обвенчавшего Ромео и Джульетту?» Хан почему-то решает, что Джиованни. Феликс, сидящий рядом, громко цокает и цветным карандашом карябает на парте букву «Л». В итоге, Джисон делает ошибки почти в каждом вопросе: то художника, писавшего портрет Дориана Грея, зовут д’Артаньян; то в «трёх мушкетёрах» Атос, Портос и Арамис — прислуги в королевстве главного героя. В общем, Феликс испытывает литературный шок и переписывает другу все ответы. Учитель, в принципе, не замечает. Точнее всего, делает вид. Как всегда, ничего нового. Он ненавидит свою работу настолько же, насколько ненавидит прогульщиков. Хан ненавидит литературу на несколько отметок выше. Он обожает астрономию и физику. Но у них в школе слишком мало преподавателей для разделения этих двух предметов. Да и кроме него это никому не нужно. Звенит звонок. Все ученики подрываются со своих мест, кидая листочки с ответами на стол учителя, и выбегают из класса в столовую. Большая перемена. Джисон собирает вещи в рюкзак и направляется в сторону учительской. — Мисс Пак, бабушка написала разрешения. Молодая учительница разговаривала с кем-то по небольшому красному телефону-книжке. Она махнула рукой на стол, и отвернулась к окну, продолжая разговор. Сынмин уже ждал у учительской. — Ты не забыл про биологию? — Не. Надо сбегать до Чана, он обещал дать крутой CD, а смена у него до, — Джисон опускает взгляд на руку. — Закончится через пятнадцать минут. — У тебя нет часов на руке. — Я знаю. Хан весь светится. Салютует брату и бежит в сторону выхода. Ноги болят. Руки тоже. Про рёбра лучше вообще не говорить: они будто раскрошились на мелкие кусочки, как через мясорубку пропустили. Но цепь противно скрипит, а сломанная подножка звенит по асфальту. Джисон бы с радостью её оторвал. Игровой клуб оказывается открытым. Подросток бросает велосипед где-то у дверей и заходит. Внутри громко играет музыка: что-то из «Кино» и «Cage the Elephant». — Классная майка. А где Бан Чан? Джисон видит за стойкой какого-то незнакомого парня. Тот явно ничего не понимает, потому что лишь хмурится и закатывает глаза. — У него обед. — Мне плевать. Он здесь? Бан Чан! Чан! Слушай, он точно здесь? — Может прекратишь орать? Ты вообще кто такой? Хан вздыхает. — А ты? — Парень, если хочешь играть — плати деньги и вали за аркадники. Нет — что тут вообще делаешь? Дверь скрипит, и из комнаты выходит Чан. — Я думал, ты придёшь после уроков. У тебя же сегодня контрольные. Почему не в школе? — Физра. Биология последней. Я тут потусуюсь пока. — Джи. Миссис Ким считает, что я тут за вами хоть немного приглядываю в её отсутствие. — Пусть считает так и дальше. Кстати, мы в начале июня в поход с классом идём, хочешь с нами? Можем хоть кого взять. — Думаешь мне интересно препроводить своё свободное время с вами? — Да. — Да, — Бан Чан улыбается, ворошит волосы Хана и идёт за диском. Незнакомец скептически смотрит на школьника. Чан выходит в игровую с сидибоксом, полностью покрытым мультяшными персонажами из «Эй, Арнольда», «Крутых бобров», «Кото-пса», «Ох уж этих деток» и ещё сотни других. В руках также кружка с малиновым чаем. Джисон обожал кружки в Бан Чановой комнате: их было сотни-тысяч, половина из них была цветастая, половина — со странными рисунками. Но больше всего Хан любил эту: она была с керамической обезьянкой, качающейся на качелях; вокруг были выпуклые пальмы, а ручка в форме карамельной трости. — Позовите, когда стукнет час. И голова Джисона скрылась в небольшой комнатке Чана, которая вся пропахла то ли аромапалочками, то ли дешёвыми сигаретами. А может, всем и сразу. Парень берёт в руки серый джойстик и вставляет кассету в приставку. Проигрыш, проигрыш, три выигрыша подряд. Это начинает наскучивать. До тех пор, пока дверь не скрипит и в комнату не заходит всё ещё незнакомый Хану тип. — Мортал Комбат 4? — Играешь? — парень кидает второй джойстик и изменяет настройки. — Я Минхо, друг Чана. — Отлично. Тогда я сделаю тебя, Минхо — друг Чана. Джисон играет хорошо. Но Ли играл в «Мортал Комбат» ещё в детстве, когда этим местом заправлял отец Бана. Поэтому Хан терпит поражение уже в пятый раз. — Люблю звук трескающихся костей. — Я заметил по твоей физиономии, — Минхо нажимает пару кнопок и на экране светится «Game Over». — Я тебя раньше не видел. Ты в гости приехал что ли? — К родителям. Сессию закрыл и сразу сюда. Чан сказал, что помощь нужна. Старший наливает в кружку кипяток и кидает пакетик чёрного чая с карамелью. — На кого учишься? Джисон был слишком любопытным. Минхо такое не любил. — Специальность «Физика и астрономия». — Шутишь? Ты больше похож на ветеринара или какого-нибудь препода литературы. — Не шучу. — А что вы там… — Время без пяти час. Тебе пора. Минхо поднялся с дивана и вышел из комнаты. Хан так и не успел задать вопрос. — Пока, Бан Чан, спасибо за диск. Пока, Минхо — друг Чана. Джисон салютует двумя пальцами и выбегает на улицу. Солнце опять нагрело асфальт. Дышать становится ещё труднее. Хан подъезжает к школе вместе со звонком. Сынмин стоит у самого левого окна на первом этаже: он держит форточку открытой, видя, как брат бежит в его сторону. — Давай быстрее. Звонок уже был. — Почему ты пришёл только сейчас? — спрашивает Феликс. — Я кое с кем познакомился у Бан Чана. — Ты про Минхо? Он приехал сегодня ночью, — встревает в разговор Хёнджин. — Мутный тип. — Нормальный он, не нагоняй. Феликс бьёт Хвана в плечо. Тот шипит, но больше ничего не говорит.

***

Мятые олимпийки закинуты на багажники велосипедов. Солнце слепит глаза. В случае Хана, один глаз. — Погнали к нам. Бабушки нет, я взял у Чана диск. Можем заскочить в магазин по пути. — Ага, а ещё в аптеку. — Как глаз? Феликс насильно отдирает повязку и смотрит на опухшее веко. — Выглядишь хреново. — Кто бы говорил. Погнали уже. Хёнджин с Сынмином едут в аптеку, а Джисон и Феликс — в минимаркет. Денег на роскошь не хватит точно, но взять несколько банок газировки и пару пачек чипсов всё же удаётся. У дома уже валяются велосипеды подростков. Хан перескакивает через забор — открывать калитку слишком муторно — и распахивает дверь, выпуская Бэма на улицу. Бабушкин цветок валяется на крыльце. — Мы купили еду! — Может, в настолки поиграем? Сынмин мне всю дорогу затирал про виды бабочек и про то, какой же я тупой в биологии. Не оставляйте больше меня с ним! — Эй, он всё ещё мой брат. — Феликс, можешь захватить с кухни рис и овощи? — Почему я должен хозяйничать в вашем доме? — Потому что ты знаешь здесь всё лучше, чем мы сами. — А ещё потому что мне нужно обработать Джисону глаз, пока Сынмин будет включать CD и искать монополию. — Ладно. Где-то полтора часа спустя в гостиной раздаётся крик Хана, проигравшего в игру. По телевизору идёт серия «Гонки Тур де Понд» — тридцать восьмая «Эй, Арнольда». А Феликс лежит на коленках Хёнджина, потому что удобно и вообще. — Бэм скулит, запустите его домой. Джисон выходит на веранду и открывает входную дверь. В дом влетает радостный щенок, с высунутым языком. На крыльце оказывается не только он. Чангу с рассечённой бровью стоит, опустив глаза в пол. — Позови Хвана. Это срочно. — Какого хуя ты тут делаешь? — Позови Хёнджина, это насчёт его отца. Хан открывает дверь шире и впускает подростка в коридор. Кивает головой на два старых, цветных кресла с накидками и просит подождать. — Эй, там этот, противный, пришёл. Сказал, что что-то с твоим отцом. Хван подрывается с пола, случайно задевая локтем голову Феликса. Они говорят семнадцать минут и двадцать две секунды. Джисон засекал. Хлопает дверь в дом. Лицо у парня белое: будто только что увидел призрака или чего-похуже. Он оседает на пол около двери и закрывает глаза ладонями. Пытается вдавить зрачки в самые глазницы. Феликс подходит первый. Опускается рядом и кладёт руку на плечо. — Что случилось? — Четвёртый энергоблок в Вольсоне взорвался. Хван трясущимися руками трёт лицо. Вода не перестаёт течь из глаз. Ликс прижимает его к себе, гладя по голове. — Мне так жаль, Джинни. Мне очень жаль. Джисон и Сынмин смотрят на открывшуюся картину. Решение не подходить принимается одним лишь переглядыванием. Хёнджиновы слёзы заканчиваются между сорок третьим и сорок четвёртым пропущенным звонком от мамы и сто двадцать девятым всхлипыванием Феликса, уткнувшегося в грудь друга. Хан считал. Сынмин заваривал четвёртый чай, а Джисон смотрел четвёртый сезон «Винни Пуха». Отчего-то название серии напоминало прошедший день: «Трудный, трудный день». И радости это точно не вызывало. Хан решил, что надо разбавлять траур ситуации, потому что рыдающий несколько часов Хёнджин — и его маленький пятачок с именем «Феликс» — больше напоминали разбухшие пельмени. — Погнали смотреть на звёзды. В темноте хоть ваших красных лиц видно не будет. Джисон валится с дивана на пол и хватает из серванта пару бумажных купюр. На плечи накинута выцветшая, дырявая джинсовка с сотней нашивок и значков. Велосипедные подножки противно скрипят. На багажнике у Феликса сидит Хван, уткнувшийся в спину. — Езжайте на поле, я ещё кое-куда заскочу. Хан паркует велосипед около светящихся стёкол, молясь, чтобы Бан Чан был в игровом. Колокольчики в форме маленьких зелёных лягушек звенят — новые между прочим, только повесили. За стойкой стоит сонный Минхо. — Привет. Бан Чан тут? — Не, у него дела. Что тут забыл? Старший не выглядит дружелюбно. Джисон не пытается тоже. Но во имя Хёнджина он готов на всё. Поэтому снова делает комплимент старой футболке Минхо — она и правда ему понравилась, но не настолько, чтобы говорить об этом во второй раз. — Ты уже говорил. У тебя склероз? Как жаль, ты же ещё совсем подросток. Нет. Парень определённо раздражает Хана. Ещё хуже, чем Сынмин, читающий наставления и лекции о пользе учёбы. Наверное, Ли тоже способен на такое. Подросток почему-то в этом не сомневается. — Мне нужна твоя помощь. Точнее всего, помощь твоих документов. Тебе же уже есть восемнадцать, да? — Если вы решили покурить или прибухнуть в отсутствии родителей — это не ко мне. — Пожалуйста сработает? — Ладно. Как-то быстро соглашается Минхо. Джисон протягивает деньги и просит что-полегче, чтобы сильно не опьянеть, но так, чтобы Хёнджину стало хоть на несколько отметок "лучше". Ли больше ничего не спрашивает: идёт в круглосуточный в следующем квартале и покупает пять стеклянных бутылок с чем-то спиртосодержащим. Хан не вникает. — Спасибо. Ты очень выручил меня. Я тогда пойду. — Не надейся, Джисон «я сделаю тебя». Я еду с тобой. Ещё не хватало вас завтра в канавах обнаружить. Чан голову свернёт, если узнает. Садись на свой ржавый велик и смотри по сторонам, я не хочу валяться в груде стекла. Трава на поле была покрыта небольшими каплями и приятно щекотала ноги. Около дерева сидел Феликс, на ногах которого покоился Хёнджин. Сынмин сидел чуть поодаль в окружении мать-и-мачехи и осоки. Все смотрят на Минхо, шуршащего пакетом, в котором перекатывались звенящие бутылки. — Это Минхо — друг Чана. И он любезно решил составить нам компанию. А ещё купил что-то, что способно успокоить Джинни. Старший Ли кидает каждому подростку по стеклянной бутылке, а сам заваливается на траву около ног Джисона. Звёзды на небе мигают, рассекают темнеющий холст и пропадают в «чём-то». — Эта-Аквариды, — под нос шепчет Хан. — Сагиттариды, вообще-то, — Минхо делает глоток розовой жидкости и смотрит на подростка. — Любишь звёзды? Парень активно кивает головой. Разум немного затуманивается и профиль старшего в темноте смешивается с высокой травой. — Тогда не проспи Боотиды и Пегасиды в начале июля. — Ты до конца лета? — Постараюсь. Чан обещал платить. От денег я никогда не отказываюсь, — парень издаёт тихий смешок и окидывает взглядом пьянеющих детей. — Как ты уже догадался. — Можешь пойти с нами в поход. Джисон сказал, что Бан Чан согласился. Будет весело. Феликс гладит Хёнджина по волосам, вплетая в них полузакрытые цветки. Хван лежит на коленях парня и напевает какую-то песню: почти не разобрать, что мурлычет себе под нос. — В каждом из нас что-то есть, — Хёнджиновы слова хоть немного проявляются в шелесте травы и веток огромного, одинокого дерева. — Но я не могу взять в толк, почему мы стоим, а места вокруг нас пустуют. — И я попал в сеть, и мне из неё не уйти, — Феликс подхватывает тихую мелодию, навеваемую ветром и полупьяным другом. — Прекратите свои заунывные страдания. Думали бы лучше о лете. Вы же ещё совсем дети. — Сынмин, ты чего притих? Полусонный Ким смотрит в сторону мелькающих рыжих огней. На улице уже никого нет, кроме них и бродячих псов, кошек. Визг тормозов разрезает ночную тишину и крики котов. Фары машины гаснут и из неё кто-то выходит. Этот кто-то идёт прямо в их сторону. — Джинни. Это Бан Чан. Бан Чан, который не любит слащавость, но который слишком любит этих детей. Бан Чан, который всегда отпрашивает кого-то из них с уроков. Бан Чан, который всегда даёт советы в жизни, как лучше, и как нужнее (кроме любви, все уже давно уяснили). Бан Чан, которому позвонила Хванова мать и всё рассказала. Бан Чан, чьё сердце болит так же, как и у каждого из детей. — Почему трубку не брал? Чан обнимает крепко. По-отцовски. И Хёнджин не выдерживает. Марает белую футболку друга слезами, соплями, слюнями. Ещё немного и кровью. До треска сжимает ткань на спине и тихо скулит, как подбитый щенок. Чан обнимает: гладит руками по спине, по волосам. Пытается перенять боль на себя. Тихий ветер колышет траву, из леса доносится крик ворон. Джисон спит около Минхо. Сынмин разбивает бутылку о ствол дерева. Хрупкая бабочка падает на землю.