Аквариды

«Запись за 5 июня. В клубе появились несколько котов.

Минхо притащил их с улицы.

Бан Чан люто бесился. Хёнджин напоминает смерть»

— Смертника, — говорит Сынмин, заглядывающий в тетрадь. Хан отбрасывает размышления в сторону и берёт из рук брата ужин. Хёнджин тучей ходил до самого конца мая. До начала июня тоже. Феликс, маленьким солнышком следовал по пятам: заглядывал в пустые глаза друга и светился всё тусклее. Поход был назначен на вторник. Седьмое июня. — Бабушка купила персики. Если хочешь, можем посмотреть «Винни Пуха». — Давай. Феликс уже все уши прожужжал о Джинни. — Они у Бан Чана, наверное, в «Астероидс» играют. Можем потом к ним сходить. В гостиной было тепло. Там пахло сыростью, сахарной ватой и журналами. Телевизор тихо шуршал в темноте, показывая Винни Пуха с вантузом в лапах. Хан смеялся: это было больше похоже на мимолётные хрюки, если честно. — Бедный пятачок. У кролика совсем шарики за ролики заехали. — Чем-то Минхо напоминает с его двумя кошками, — смеётся Сынмин. — И правда. Как думаешь, всё будет нормально? — Ты о Хёнджине? — Хан медленно кивнул, погрузившись в мультфильм. — Наверное. Он сильный. — Не могу смотреть на него. Такой подавленный. — У него отец вообще-то умер. — У меня тоже. Но я не жалуюсь. Джисон больше не улыбается: Тигра, что-то кричащий Кролику, больше не вызывает смеха. Сынмин поворачивается к брату и — насколько он это умеет — обнимает. Держит за плечи, а сам утыкается в ключицу. Сдерживается. — Всё нормально. Ты можешь плакать, — говорит Хан. Джисон хороший. Он о других беспокоится больше себя, вот и сейчас показывает свой характер. — Прости. Не надо было нам вообще поднимать эту тему. Сынмин рукой растирает слёзы по лицу, шмыгает носом и сильнее утыкается в плечо брата. Сынмин, который всегда руководствовался головой, а не чувствами. Сынмин, считающий любое проявление эмоций — ошибкой. Сынмин, который больше своей жизни дорожит Джисоном, но никогда не признается в этом. — Ты серьёзно ревёшь? Боже, неужели наш Минни не настолько чёрствый. — Заткнись, иначе сделаю так, чтобы ты снова надевал повязку на глаз. Ким отворачивается к большому окну, по которому скачет закатное солнце. Джисон делает вид, будто ничего не говорил. Так всегда. Так правильнее. Так учил Бан Чан.

***

Ночью — скорее всего, было около двух часов — Сынмин и Джисон, смотрящие мультфильмы в комнате, слышат звук. Да, они притащили телевизор наверх. Ну а кто ещё захочет ходить с одного этажа на другой, если время два часа ночи, а бабушку будить совсем не хочется. Ещё разозлится и отправит спать. Хёнджин цепляется руками за импост и закидывает ногу на подоконник. — Привет. Увидел свечение в окне и понял, что вы не спите. — Ты как? Джисон не ставит «Эй, Арнольда» на паузу: телевизор рябит перед глазами, тихие голоса слышатся то из левой части экрана, то из правой. Хёнджин садится рядом. — Нормально. Лучше, чем до этого. — Как Ликс? — Он не приходил? Мы не виделись сегодня. — Наверное, он у Бан Чана, — шепчет Сынмин. Хан тянется руками к небольшой тумбочке и выуживает оттуда немного мятую картонку с цветными рисунками. — Сделаем переводные татушки у Чана. Ликси их любит. Если он там — то игровой открыт. Нет — завалимся к нему домой. Хёнджин всем сердцем и душой надеялся обнаружить Феликса в чудно́й комнатке: лежащего под грудой мягких пледов и попивающего тёплые чаи из всей сотни Бан Чановых кружек. Но его там не было. Дома не было тоже. Нашелся он где-то между пятью утра и пробуждением птиц. Лежал на песке: смотрел на стрекоз, рассекающих небо, и плёл жёлтый венок. В его волосах ползали божьи коровки, а около рук кружили громкие шмели. — Привет, цветочная фея. Джисон светился. Ярко так, будто переливался на солнце, как стекло. Упал рядом с Феликсом на песок и подставил лицо под рассветное солнце. — Привет, — Хёнджин говорил тихо. Как будто Феликс вот-вот исчезнет, но отчего-то оставался на месте. — Тебя не было у Чана и дома, мы подумали, что ты можешь быть здесь. Но это не важно, смотри, что я притащил, — Джисон гордо достаёт из кармана немного смятую бумажку и кидает Ли на колени. — Круто. Хочу звёзды. Много, много звёзд. На лицо. Хёнджин искренне этого не понимал. Зачем Феликсу хочется еще звёзд, когда он весь усыпан солнцем? Но парень уже мочил специальную бумажку речной водой. Через секунду веснушки со звёздами вперемешку плясали по лицу Феликса. — Жжёт. Хван задницей падает на песок около Ли. «Только, если мои глаза» — думает Хёнджин, но вслух не произносит. — Круть. Хочу клубнику, — Джисон лепит на щёки красную ягоду. Шумные. Звенящие. Цветные. По улице слышны только их голоса. Все прячутся в своих домах от жары, а они подставляют щеки палящему солнцу и получают лютую дозу меланина. Бан Чана ещё нет. На двери игрового клуба уже была прилеплена бумажка: «Седьмого июня выходной». Дети сидели на тротуаре и ждали. Солнце начинало печь сильнее с каждой минутой, а солнечные зайчики перескакивали с одного окна на другое. Хёнджин мурлыкал какую-то песню под нос. Феликс подпевал. Время семь. Джисон привалился спиной к стеклянной двери и зажал между зубами травинку. На неё села цветастая бабочка. По тротуару напротив кто-то медленно шёл. — Минхо, — Хан махал рукой из стороны в сторону, мечтая, что старший пойдёт быстрее, дабы спасти их от жары. К его разочарованию, Ли замедлился и косо ухмыльнулся. Через пятнадцать минут Минхо подошёл. — Привет, малышня. Брысь с дороги. В помещении было прохладно. Суни и Дуни лежали на стойке, но, услышав знакомый голос ластились к ногам. Минхо включал автоматы. Сынмин заваривал ягодный чай. Феликс с Хёнджином переключали каналы, в поисках мультфильмов — нашли «Крутых Бобров». А Джисон кормил кошек. Летом тут было много детей. Они приходили сюда поиграть, просто поболтать, встретиться с друзьями. Одни приходили купить новые CD. Некоторые заваливались компаниями, чтобы посмотреть новые игры. Другие же — чтобы просто порубиться в приставку. Хан идёт к Сынмину в комнатку: негоже это, утро наступило, а чай ещё не выпит. Наливает кипяток в любимую кружку, закидывает пакетик с зелёным чаем с яблоком, и пять ложек сахара. — Жопа слипнется. — Не слипнется, — отвечает Джисон и хватает шоколадное печенье из железной банки. Отпивает горячий чай и закашливается. Вдыхает со свистом. — Простыл? Валяться на сырой траве меньше надо. — Да нормально всё. Просто подавился, — Джи противно сёрпает. — И вообще, ты тоже со мной был. — Ну да. Ладно, забей. Пошли к Ликсу и Джинни. Бан Чан пришёл ближе к вечеру — около семи: с разбитой губой и расцветающей гематомой на скуле. Молча подошёл к Минхо и сказал закрываться, а потом похромал в комнатку. Свечение автоматов угасало, оставалась только мигающая лампочка посередине игрового клуба. Суни и Дуни, уткнувшись мордочками, лежали на старом пледе со звёздами. Шмель гудел под потолком. — Что это с ним? — Феликс направился в сторону закрытой двери. — Не трогай его. Пусть побесится, ему это нужно. Минхо был до странного спокоен. Будто Чан всегда был такой: хмурый, побитый и молчаливый. Возможно, в каком-нибудь далёком прошлом, это отчасти было правдой. Но не здесь и сейчас. Слушать никто не стал. И дверь с грохотом была открыта волнующимся Феликсом. Бан Чан сидел на диванчике и смотрел на небольшой экран, в котором Том бегал за Джерри. Он пил чай, а между пальцев тлела сигарета. Руки немного тряслись, чай каплями падал на ковёр. Тремор. — Хей, Чан. Ты как? Феликс кинул окурок в пепельницу, а кружку поставил на стол. Все остальные упали рядом: кто на диван, кто на пол. — Всё нормально, — Чан, словно выскочив из своих мыслей, криво улыбнулся. — Уже нормально. — С кем подрался? Губы поджимает. Раздумывает. — Чангу. Больше можете не кипятиться. А вообще, я устал. Валите по домам.

***

В поле тихо: по траве ползают маленькие букашки, на ноги садятся комары и мошки, а в волосах путаются высокая трава и цветы. В небе кружит не то ястреб, не то орёл. На телефоне светится семь пропущенных от бабушки, и белые цифры в углу «00:17». Рядом сопит Сынмин. Джисон делает небольшой вдох, свистя. Правда простыл, что ли. — Эй, — Ким просыпается от тычка под рёбра. — Как думаешь, кто-то видит нас оттуда? — Чего? Из космоса что ли? — Ну, да. Звёзды же мигают, исчезают, падают. Наверное, там кто-то есть. — Природоведение бы в среднем звене не прогуливал, знал бы, что видение нашей земли с разных планет — разное. Которые ближе — и то не видят Землю такой, какая она есть. И вообще, к чему такие вопросы? — Минхо говорил то же самое. Я надеялся, он лжёт. — А как ты отреагируешь на пространственность времени? — В каком смысле? — Хан приподнялся на локтях. Хмуро смотрел на брата, пытаясь понять, к чему тот клонит. — Ну, то, что для вселенной мы — всего лишь крошки. — Странно это. Ей плевать на нас? — Можно и так сказать. То, что для нас проблема размером с весь мир, для мира — ничтожный писк какого-то сломанного телефона. И это по сравнению со всем: со временем, с людьми, с прошлым и будущим. — Хочешь сказать, что мы даже не песчинки? Мы — никто, в сравнении со временем? — Ну, не все, конечно. Возьмём Шекспира, Попова, Менделеева, Уайльда. Их помнят все. Но мы — просто есть здесь и сейчас. А в будущем, здесь и сейчас будут другие люди. — Которые будут также ничтожны, как и мы. Грустное у тебя видение мира, Сынмин. — Оно самое реалистичное. — Пессимистичное. — Джисон падает обратно на траву. Опять приковывает взгляд к небу и звёздам. — Получается, для мира нет ничего бóльшего, чем он сам, а для нас нет ничего бóльшего, чем мир. Как-то глупо. Мы дорожим тем, что о нас даже не знает, не думаешь? — Когда-то давно на этом месте были огромные динозавры, а чуть позже вся Земля уже покрывалась льдом. А сейчас тут мы. И для кого-то в будущем «сейчас», мы будем такими же, как и те вымершие динозавры. — Предпочитаю думать, что всего-то через несколько сотен тысяч лет все будут жить на Луне, к которой с Земли будет сделан большущий мост-лестница. А ещё лучше, если у каждого будут свои маленькие планетки, как в «Le Petit Prince». — Но для нас всё это не будет иметь смысла, да и для них тоже. Позже всё равно всё превратится в ничто. — Круто было бы увидеть Землю через несколько тысяч лет. Году так в четырёхтысячном. — Не дотянем, — Сынмин косо улыбается и зажимает между зубов травинку. — Да и не надо это. Прикинь, как хреново жить, когда всех твоих друзей уже нет. И бессмертие будет казаться худшим наказанием. — На истории показывали картины, как люди видели начало 21 века: все мы должны были уметь ходить по воде. А ходят по воде, отчего-то только водомерки. — Раньше и полёты по небу еле могли представить. Помнишь же, на шаре отправляли и птиц, и животных. А уже потом людей. Дорожили своими жизнями. А сейчас самолёты, вертолёты. — Кукурузники, — добавляет Джисон. — Кукурузники, — соглашается Сынмин. — Как думаешь, если не бессмертие, то перерождение существует? — Какая разница, что я думаю? Это не важно. Даже если и существует, то никто об этом не помнит. А какой тогда в этом толк? — Придерживаешься теории про рай и ад? Как 9 кругов ада Данте? — Мне все теории нравятся. Но сколько тогда в аду должно быть места, если души не перерождаются? Может, ничего этого и не существует. Просто умираешь и пустота. — Ну нет. Это как-то вообще грустно. Умер и исчез, а потом о тебе никто и не вспомнит. — К чему вообще такие вопросы? — Просто интересно. — Хан пожимает плечами. — Минхо говорил, что некоторые люди кремируются. Наверное, чтобы не перегнивать. Там же черви ползают, жуки всякие. И остаются только кости. А так — прах развеяли и всё. Как безотходное производство. — Думай лучше о жизни, Хан. И вообще, домой пойдём, бабушка волнуется, наверное. В прихожей и правда горел свет. Бабушка сидела на кухне и пила чай, читая какую-то книжку. — Почему на телефон не отвечали? — Не слышали, — врёт Джисон. Всё он слышал. Намеренно сбрасывал, чтобы не идти домой так рано. — Во сколько завтра сбор? — В десять около школы. — Сынмин садится рядом и наливает сок в высокий стакан. — Что читаешь? — Минхи дала «Трёх мушкетёров» почитать. Интересная книженция. — О нет, только не это! — Хан падает на стул около холодильника, и драматично закатывает глаза. — Что это с ним? — Он на английском даже название первой главы прочитать не смог, — смеётся Ким. — А вот и неправда! — Правда! — Нет. — Да. — Так, хватит. Вещи собрали? Спреи взяли? А пледы? А ну живо собираться! Бан Чан сказал, что с вами, оболтусами, пойдёт. — Ну ба. — Тихо! Быстро кушайте, и марш собирать вещи. Ещё выспаться надо. А я завтра к утру яблочный пирог сделаю. Лампочка на кухне так и мигала. В закрытое окно бились несколько светлячков. Настенные часы громко тикали: благо, кукушка сломалась и не кричала каждый час — Сынмин и Джисон, будучи ещё совсем детьми, настолько часто перекручивали часы, что птица решила остаться в домике на вечность.