Аквариды

Во сне перед глазами стоит пелена: она не как дымка, больше схожа на «что-то», плавающее в глазах. Оно снуёт туда-сюда, прячется, выплывает и снова заплывает обратно. Изнутри распиливает хребет, пересчитывает позвонки и возвращается обратно в свою обитель. Там у этого «чего-то» внутри ютятся соглядатаи: у стеночки друг к другу прижимаются шмели, мокрицы, светлячки. Пьют чай с эритроцитами, а вместо слов перебрасываются сухожилиями и костями. В этом же сне за ним гоняются слонопотамы: Джисон бегает от них по извилистой дороге, но убежать не удаётся. Они причитают своими страшными голосами мантру и давят его сшитыми тельцами. Хан еле разлепляет глаза. Ни за что бы не подумал, что просыпаться к десяти будет так тяжело. Всё тело отчего-то ныло, руки, как у марионетки, хрустели от одного движения. А перед глазами повисла белёсая пелена, как во сне. Горло саднило. Кашель сам вырывался из ноющих лёгких. О простуде было принято не говорить. Ещё дома оставят и будут пичкать отварами. «Отравами» — исправляется мысленно. На будильнике маленькая стрелка уже отходит от девяти, а вещи, которые бабушка заставляла собирать с вечера, так и валяются по всей комнате. На всё про всё отводится двадцать минут. На первом этаже пахнет печёными яблоками и сладким тестом с ванилью. Оттуда же разносится тихий треск радио, по которому крутится старая песня. Женщина, пританцовывая, достаёт выпечку из духовки и ставит на стол, весело приветствуя сонного Джисона. В открытое окно залетает оса и садится на горячий пирог. — Как спалось? — Бывало и лучше, — парень подходит к холодильнику и достаёт оттуда баночку малинового варенья. — А хлеба нет? — Если бы вчера не игнорировал мои звонки — он бы лежал прямо сейчас на столе. И хватит кусочничать. В холодильнике лежит вчерашнее рагу. Разогрей и себе, и брату. — Ба, да нам идти уже надо. — Никаких «но»! Минни, иди кушать! Солнце стучит в окно, слепит глаза и растекается зайчиком на стене. Убитая оса валяется на столе. — А где кимпаб? Ещё вчера был, — голова Сынмина исследует каждую полку холодильника. — Сони просыпался ночью, я сказала, что немного осталось. — Сорянчик, — Хан чешет затылок и ухмыляется. — Надо было быстрее собираться. — Будто это что-то бы исправило. Противный кашель снова обволакивает горло: оно саднит, чешется. Джисону кажется, будто там кто-то ползает, ей богу. Но надо держаться. Не кашлять. Не кашлять. Не– — Ты заболел? Почему сразу не сказал? Вон, как кашляешь. Горло, наверное, красное? А как же поход? Почему таблетки не выпил? Температуры нет? Никуда не пойдёшь, если будет температура! — Да я просто подавился, ба. И вообще, нам пора, — Хан вскакивает со стула и, схватив со стола пирог, тащит Сынмина с рюкзаками к выходу. — А как же еда? — Мы там поедим. Будем поздно, Бан Чан обещал угостить нас едой! На улице душно. «Тепло» — исправил бы вечно жаждущий жары Минхо. Но было именно душно. По внутреннему термометру Джисона, в тени не меньше +30°C. А сейчас только утро. Что будет днём — страшно представить. Около школы уже было немало так людей — штук 100, не меньше: несколько классов из старшего и среднего звена. Плюсом шли, конечно, ещё и знакомые учеников (и знакомые этих знакомых). Сопровождающих учителей было десять. — Привет, — Хан кладёт пирог на импровизированный стол — им был рюкзак Минхо. — Опаздываете, — Бан Чан спутывает волосы и сонно улыбается. — Кто вообще сказал, что это будет поход? Это ж пикник натуральный: на два-три километра от города отойдём и будем на траве валяться. А поход — это когда в лес, с палатками, да ещё и байки какие-нибудь травить, чтобы Джисон от страха визжал. — Байки травить и на пикнике можно. И почему это я должен визжать? — А как ещё? Вспомни, как мы смотрели «Эй, Арнольда». — Сынмин, сам не лучше. А серия — правда страшная. У Джисона даже сейчас по рукам поползли мурашки от воспоминаний с жутким, серо-зелёным кладбищем, по которому эхом раздавалась песня. — Ужасная серия, полностью согласен с Джи, — Феликс кидает на землю сумку и на неё же садится. — Как спалось, ребятки? У него на щеках потухают золотые звёзды; почти смылись за прошедший день. Хёнджин смотрит только на Феликса. На светящегося гигантской звездой Феликса, у которого всё ещё незажившая скула, косо выбритые виски и окрашивание в ядерный красный. Хван хочет также, но мать не разрешит. Вместо этого у Хёнджина идеально выглаженная новая футболка, целые синие джинсы и аккуратно подстриженные волосы чёрного цвета. Мать снова взялась за его воспитание, когда отца не стало. Теперь на звонки он обязан отвечать незамедлительно, дома появляться не позже девяти. О ночных побегах и речи идти не может — все двери в доме остаются открытыми. — Опять сносит башню? — спрашивает Бан Чан, кивая на новый белый рюкзак Хвана без единого значка и полосочки. — Опять. Я сегодня сразу домой, иначе потом не выпустят. Феликс с жалостью смотрит, но понимающе кивает. Они живут в соседних домах, но мать Хёнджина не пускает даже туда. «А мало ли что-то случится». Хван уверен, что это «что-то» случится и без материнской опеки. Его уже раздражают эти домашние аресты, наставления и отчитывания. Наверное, он бы даже с радостью свернул себе шею. Да так, чтобы кости трещали, а позвоночник рассыпа́лся по всей комнате на части: что-то бы закатилось под диван или стол, что-то бы просто лежало умиротворённо на полу. Крови бы не было. Остались бы внутренности, которые у него итак рассыпаны на части. Ничего нового даже выдумывать бы не пришлось. И похоронили бы его также миленько за плинтусом под ванной. Вот только остаётся это лишь неуверенным «наверное». Джисон, наверное, сделал бы то же самое. Только у него нет плинтуса за ванной. Да у него, собственно, и ванной этой нет. Но с радостью бы свернул себе шею. Или бабке, живущей в доме напротив, которая всегда жалуется на шум. Он ещё не определился.

***

Поле было огромным. Недалеко лежали стога сена, в сотне метров от них расположился высокий лес, из которого изредка доносились песни птиц. По небу пролетела стая лебедей: по словам одного из преподавателей, они живут где-то рядом. Все разделились на небольшие группы. Расстелили пледы, достали еду и принесённые игры. Джисон бесцеремонно лёг на ноги Минхо. — Тебе делать нечего? — Удобно, — единственное, что произнёс Джисон, закрывая глаза. Минхо запускает пальцы в высветленные волосы, ворошит, а потом поднимает с травы несколько выросших клеверов-сорняков и вплетает в недоколоски. Джисон похож на какого-то чудно́го принца или фею, а ещё больше — на лесную нимфу. Он что-то мурлычет себе под нос и растекается в улыбке, будто мартовский кот. А Минхо не понимает, откуда в животе появились бабочки: порхают там, о стенки бьются и крыльями щекочут. Ли так и застывает с клевером в руках и смотрит на лежащего Джисона. Тот открывает глаза и щурится от солнца. Сердце Минхо делает второй кульбит. Карамель растекается по радужке, а старший видит себя в Джисоновых глазах. — Ты чего так смотришь? — сипит через несколько секунд Хан. Минхо отрывается от разглядывания лица Джисона и просит Бан Чана передать ему стаканчик чая и яблочный пирог. Руки немного дрожат, мысли путаются, а клевер остаётся лежать в волосах Хана. Джисон не поднимается. После небольшого перекуса было принято решение сыграть в мафию. Для этого пришлось позвать ещё нескольких ребят. В итоге, в кругу сидело двадцать три человека, из которых Джисон, от силы, знал семерых. — Я раздам всем карточки. У кого попадётся ведущий, тот и будет вести игру; это логично, в принципе. У нас три мафии, один док, полицейский и любовница. Карты случайностей раздаём после ночи знакомства, — Бан Чан идёт по кругу и аккуратно даёт карты. — Удобно совпало. В этом раунде ведущий я. — А можно уже предположение высказать? — спрашивает розоволосая девочка. — Чего? Мы же даже играть не начали, Рю, — девчушку пихает локтем её подруга. — Все предположения высказываются после проведения основной ночи и покушения, либо убийства. Надеюсь все ознакомились с картами. Погнали. Городок засыпает: все натянули на свои малюсенькие головушки одеяльца и не подглядывают. Город заснул, Хёнджин. — Город соснул. — Чанбин, завались. — Город спит уже, харе базарить. Иначе тут произойдёт массовое убийство. Мафия просыпается. А где ещё одна мафия? Эй, мафия. А, всё, хорошо. Бан Чан смотрит на розоволосую Рю, сияющего Феликса и Чанбина, у которого «город соснул». Подростки переглядываются. — Хорошо, я узнал, кто мафия. Мафия засыпает. Просыпается док. Незнакомый мальчик, больше смахивающий на лисёнка, открывает глаза и смотрит на Чана. — Доктор засыпает. Комиссар, просыпайся, — полицейским оказывается брюнет с глазами, как у оленёнка. — Отлично. Коп засыпает. Просыпается любовница. Я даже не удивлён. На парня смотрит Джисон: хитро так, левым глазом ещё прищурился. — Девушка лёгкого поведения засыпает. Город просыпается. Можем начинать нормально играть: я узнал роли всех, мафия познакомилась друг с другом. Чан раздаёт карты случайностей. — И им будет легче нас убить, — возмущается мальчик-лис. — Город засыпает. После первой ночи убили Уёна, вылечили Сынмина и Джисон отчего-то решил «оприходовать» Минхо. Мафию вычислить смогли только на пятую ночь, и то не без промахов игроков. Мирные жители одержали победу. Было решено сделать перерыв: кто-то решил покушать, кто-то — прогуляться. Хёнджин решил отнести себя ко вторым, и в одиночку отправился к небольшой возвышенности около леса. Феликс увязался за ним. От пота по его шее стекала краска и окрашивала серую футболку, а в заплетённых косичках звенели колечки и ромашки — Рюджин постаралась — не зря же они вместе были мафиями. Хван не жалеет новые вещи и задницей падает на траву. На васильковых джинсах точно останутся зелёные пятна, которые вывести будет почти невозможно. Белая футболка смешивает в себе сухую землю, пыльцу и мёртвых букашек. Феликс лёг поперёк. На ткани остаются красные пятна, но отчего-то Хёнджину они очень нравятся. Он поднимает руку в воздух и бросает тень на глаза Ли, чтобы солнце перестало выжигать зрачки. — Спасибо, — смех у Феликса чистый, звонкий: как переливы арфы или ксилофона — Хван ещё точно не определился, что из этого. Ли не жалеет: возится спиной и ногами по зелени, в попытках удобнее устроиться. Ему бы ещё живот Хёнджина помять, и будет вылитый кот, ищущий местечко. Но он этого не делает. Только елозит головой, ещё больше растирая краску по белоснежной футболке — мать не оценит. Но Хвану как-то плевать. И на джинсы плевать, и на футболку, и на грёбаные отрезанные волосы, которые Хёнджин отращивал добрую половину своих шестнадцати. Наверное, сейчас ему было не плевать только на Феликса. На Феликса, который сейчас светился ярче солнца. Феликса, который рушил весь Хванов мир одним взглядом. Феликса, который неожиданно для себя заполнил всю жизнь Хёнджина ещё тогда, когда впервые несмышлёным ребёнком пришёл в их класс. — Ты опять пялишься, — пытается не показывать эмоции, но на щеках сами по себе появляются ямочки, а веснушки загораются золотыми огнями. Ли поднимается с живота Хёнджина и садится. Теперь они бок о бок. И Хвану уже не так удобно лицезреть сияющего подростка. Феликс смотрит на футболку друга и смеётся. Опять смеётся, а сердце брюнета вновь заводит свою шарманку. — Выглядишь, как ангел. — А ты на принца похож. Побитого, но принца. Мне нравились твои длинные волосы, кстати. И Хёнджин решает, во что бы то ни стало, вновь их отрастить. А потом, может быть, Феликс их ещё и покрасит. Это было бы слишком круто для этой жизни. — А ещё твоя футболка безбожно запятнана мной. И это Хёнджину нравится тоже. Феликс, будто гордится этим. И, если Феликс «будто», то Хван — на все сто. Он эту футболку в шкаф повесит и никогда больше не достанет, лишь бы след Феликса не стёрся; и лишь бы мать её не увидела, иначе одежда опять будет валяться в мусорке. — Ты обещал когда-нибудь нарисовать меня. Я всё ещё жду. Хван кивает. Он, честное слово, напоминает себе рыбу, у которой изо рта только маленькие пузырьки выплывают — не зря по знаку зодиака он рыбы. А Феликсу только внимание и нужно: он и сам видит, Хёнджинову заинтересованность. Поэтому и продолжает болтать обо всём и про всё-всё-всё: про то, как Суни и Дуни столкнули его космостарс со стола; про разбитую коленку, когда он забирался на яблоню за ранетками; про Бэма, который запутался у него в ногах, и они вместе упали, когда он до этого убегал из дома Сынмина. И ещё много-много этих «про». А Хван слушал, внимал, растворялся в тихом голосе Феликса. Огненный вспоминает рассказ за рассказом и переводит взгляд на глаза Хёнджина: у того они сияют, отражают лицо Феликса, на которое села белянка. И Ли смеётся, а брюнет хмурится и пытается понять, что происходит — будто (и так) только что из транса вышел. — И всё же, насчёт рисунка. — У меня с собой даже красок нет. И бумаги тоже. — Найдём, — говорит Феликс и, встав с земли, протягивает руку Хвану. И правда находит. Не краски и альбом, конечно, но смятый листок А4 и механический карандаш тоже неплохо. — Не думаю, что я смогу нарисовать тебя. Вернее, я плохо рисую, ты же знаешь, что, — Хёнджин не успевает договорить. — Я знаю, что ты круто рисуешь. Хватит трепаться и рисуй. У тебя всё получится. — Но… — Если хочешь, могу за рисунок пообещать желание. Любое. И это «любое» прекрасно подкупает Хвана. Все мысли против недопортрета Феликса выметаются из головы огромным веником по имени «желание». Любое желание, которое Хёнджин только захочет. Конечно, Хван мыслил в разумных рамках: не собирался просить Феликса купить дом в Австралии или переехать с ним куда-нибудь далеко-далеко. Последнее вообще надо вычеркнуть из мыслей. Закопать где-нибудь, решётку поставить на могилу, как делали раньше, и забыть навсегда. Такие мысли даже и узнать никто не должен. Феликс, в целом, сидит спокойно: по сторонам не вертится, лишнего не болтает. Только иногда вбрасывает всяческие дополнения: «А можешь мне крылья добавить, как у бабочки?», «Не, лучше бабочку рядом нарисуй», «Не то, а можешь мне волосы подлиннее нарисовать?», «Нарисуешь на фоне мыльные пузыри?», «А себя?». Почти на всё это ответом являлось тихое мычание и покачивание головой. — Сиди тихо, пожалуйста. — Прости. А можешь… — Феликс. — Всё, молчу. Нет. Не молчал, конечно же. Но сейчас, хотя бы, под нос напевал: «We will rock you». — We will, we will rock you, — раздаётся тихо-тихо: так, что Хвану приходится прислушиваться. — Отгадай, какое слово я задумал. — Ты совсем не можешь спокойно сидеть, да? — Феликс мотает из стороны в сторону и счастливо улыбается. Эта улыбка, кстати, ломает Хёнджина напополам. Ли весь светится: и из-за солнца, и из-за чего-то неизвестного. Неизведанного. Нос жмурит, а сам хохочет, словно не на поляне сидит, а в первых рядах цирка Шапито. — Как я должен отгадать одно слово из миллиарда других? — Задавай наводящие вопросы. Мы же подружились, хотя на планете несколько миллиардов людей. Значит и это возможно. — Хорошо, — Хван кивает и, рисуя прядь волос, спрашивает. — Это живое? — Да. — Цыплёнок. — Что? — Говорю, цыплёнок. — Как ты… Признавайся, ты умеешь читать мысли? — Было бы круто, но нет. Просто ты слишком любишь цыплят. — Имей в виду, что мои мысли — это моё личное место! Не читай их, пожалуйста. Хёнджин смеётся с наивности Феликса, но всё же послушно кивает. — Сколько сейчас? — спрашивает он. — Мама сказала быть дома в полпятого. — Час семнадцать. Ещё три часа. — Кстати, насчёт желания… Я могу загадать всё, что захочу? — Всё-всё. Даже Сегу отдать могу, — активно кивает головой Феликс. — Готов обменять Сегу на какую-то бумажку? — Воспоминание. Готов обменять хоть что на воспоминание. А в Сегу мы и так вместе играем. Мне не жалко, — жмёт плечами и хрустит затёкшей шеей. — Не нужна мне твоя Сега. — Тогда, что хочешь? — Ещё не придумал. Скажу, как что-нибудь в голову придёт. На самом деле придумал. Глупость, конечно, опять. Зато желание будет потрачено не впустую. Хотя, это с какой стороны посмотреть: всё может стать только хуже от его желания. Из-за этого сейчас мысли Хвана активно и очень быстро наскакивают, перепрыгивают друг друга, словно играют в чехарду.

***

В три сорок восемь все начинают собираться: вдоволь наигрались, позагорали, наелись и пообщались. За этот день Хёнджин узнал людей столько, сколько вышло бы, если всех его знакомых до этого сложить вместе и помножить на восемь с половиной. Джисон закидывает клетчатый плед в рюкзак: ткань полностью не залезает, поэтому торчит во все стороны и чуть не волочится по земле. Они собираются к Бан Чану в игровой клуб. Хёнджин бы тоже пошёл. Вот только получать нагоняи от Чана и от матери — вещи разные. И вторые — куда хуже, чем первые. Как минимум, из-за того, что тут тебе мозги выносят и слово вставить не дают, а потом запирают в комнате. Попрощавшись на перекрёстке, Хван направляется в сторону дома — налево, а друзья уходят вперёд. Ему идти около четырёх кварталов. У него в руках листочек развевается на ветру, так и норовя вылететь и упасть в ближайшую канаву. Но Хёнджин крепко сцепляет на нём пальцы, до побелевших костяшек, а бумага ещё больше сминается. По улицам дети катаются на велосипедах, самокатах, роликах и скейтбордах. Падают, смеются, шутят. Коленки разбиты, ладошки тоже, но в глазах плещется радость вперемешку с озорством. Хёнджин бы тоже сейчас с радостью бы разъезжал на велосипеде вместе с Феликсом, а потом, засмотревшись на профиль друга, упал бы и разодрал колени в мясо. Феликс бы потом зелёнкой их поливал и дул, чтобы так больно не было, а поверх бы клеил пластыри с гарфилдом. Или с Винни Пухом — они у него всегда разные. Сзади слышатся голоса, шаги и детские крики. Чей-то топот. Хёнджина хватают за плечо и разворачивают. Теперь он завороженно смотрит в зелёные глаза напротив, и на то, как ветер расплетает клевер из тонких косичек. — А ты чего не… — слова не находятся: Феликс такой волшебный, чудесный. Улыбается до боли в щеках, — так, что зубы сводит — а в глазах плещется детская наивность. — Решил проводить. Тебе же скучно одному. — Бан Чан же мясо заказать хотел. Если со мной пойдёшь, ничего не останется. — Да забей ты на еду, дурак. Идёшь один, как отшельник. Я что, оставить должен был? Огненный хватает Хёнджина за руку и тянет вперёд. Ладонь у Хвана горит: покрывается ожогами, краснеет, а внутри, будто копошатся жучки — все вены чешутся. Щёки покрываются красными пятнами, которые переливаются на солнце. Феликс громкий. Настолько громкий, что его голос эхом отражается между небольшими домиками, а, когда они сворачивают во дворы, он бродит уже по фасадам многоэтажек. У Феликса и кеды звенят: он прилепил к ним бусины, вперемешку с подвесками. А ещё у него в спортивных шортах бренчат мелочь, sot’ы и заколки. А кольца в волосах звенят, сталкиваясь друг с другом, при малейшем движении. Феликс перестаёт тянуть Хёнджина, когда они подходят к нужному подъезду. Недалеко огромное дерево шелестит зелёной листвой: на нём спрятались маленькие гусеницы и громкие стрижи. Хван отчего-то ассоциирует себя с гусеницей. Зелёной такой, у которой ещё на спинке жёлто-чёрные пятна. Когда-нибудь она ещё должна превратиться в бабочку. И Хёнджин очень долго ждёт своё это «когда-нибудь». — Хочешь жвачку? Клубничная, — Ли вытягивает руку, на которой лежит «Hubba Bubba». Хван берёт подушечку и разворачивает сладость: она приторная, вязкая, аж глаза жмурить приходится от того, что зубы сводит. А потом глаза жмурить приходится из-за того, что Феликс неожиданно прижимается губами к чужим. Губы у Феликса пухлые, на них ещё остался сахар от мармелада, который прилипает и к Хёнджину. Рот обжигает сладостью, а в носу повис запах химозной клубники. Всё испаряется через несколько секунд, когда Феликс отстраняется и с полминуты смотрит на закрытые Хёнджиновы глаза. Но Хван глаза открыть не может: так и завис. А когда открывает, видит только Феликса с листком бумаги, который бежит через арку в другой двор. Сердце Хёнджина ухает пару раз, а потом оседает где-то рядом с ногами. Там же, где чёрные муравьишки окружили, выпавшую из карманов Ликса, жвачку.

***

В игровом у Бан Чана шумно. Джисон, валяясь на диване около Минхо, рассказывает о новой серии «Приключений Джимми Нейтрона». В ней Джимми с друзьями отправился в космос, где приобрёл какие-то суперсилы. После — Джимми превратился в монстра. Это понравилось Хану больше всего. Чан ждёт доставку, сидя у входа, а Сынмин лежит на коврике у телевизора, выискивая, что можно посмотреть. Выбор стоял между «Дневником Баскетболиста» и «Гарфилдом». Опираясь на мнение старших, выбрали первое. Феликсу это не понравилось. Еду привезли через пятнадцать минут. Вся игровая пропахла жареной свининой, пролитым молочным коктейлем — спасибо Джисону, и жжёной проводкой — это розетка плавилась из-за микроволновки с попкорном — опять же, спасибо Джисону. Фильм был классный. Феликс сказал бы даже «крутой». Но ему ещё никогда не было так скучно смотреть что-то по телевизору. Обычно под боком всё комментировал Хёнджин, а тут только жевание Бан Чана и шептания Джисона обо всём и про всех. Феликс встаёт с пола где-то между очередной таблеткой, закинутой Джимом в раздевалке, и разговором с офицером. Надоело всё это. Надо подышать воздухом. Джисон всё также продолжает размахивать руками и что-то говорить Минхо. На улице июньский ветер: он ворошит волосы — и, возможно, мысли — и обдувает голые ноги. Феликс достаёт из кармана листок А4 и разворачивает его. Там он: чёрно-белый, но глаза сами окрашивают рисунок в яркие краски. Зелёный, жёлтый, оранжевый и много-много красного. Около него там порхают бабочки, над головой воздух рассекает огромная стрекоза, а выбеленные волосы — он чует — достают до лопаток. Сердце бешено колотится, а улыбка сама расцветает на губах. Снизу мелко подписано:

«ты мне вообще-то нравишься».