Аквариды

Феликс смотрел на двор, освещённый желто-оранжевыми фонарями. Под ними кружили жучки, светлячки и кто-то напоминающий мотыльков. Было тихо. В окно дул тёплый летний ветер, с улицы доносился шелест листвы, шум машин и тихий звон скорой. Феликс почему-то подумал, что это за ним. Хёнджин не ответил ни на одно сообщение. Феликс писал сорок три раза. Звонил в два раза меньше, но всё без толку. Хван не берёт. Даже свет не горит в окне. Ликс настолько разозлился, что два часа назад бил стену кулаками. Сейчас костяшки были разбиты в кровь, а Хёнджин всё ещё не отвечал. Настенные часы с золотой бабочкой противно тикали. Маленькая стрелка находилась в районе двойки. Подросток нащупал в кармане шорт связку ключей и выскочил из комнаты, тихо прикрывая дверь, чтобы не разбудить родителей. Входная дверь противно скрипнула и выпустила Феликса на старую лестничную клетку. Пахло там, мягко говоря, отвратительно. Иногда казалось, что где-то в пролёте валяется труп. К слову, однажды это оказалось правдой. Феликсу тогда было лет девять, но он смутно помнит эту ситуацию. Помнит только, что лежал какой-то молодой парень и у него из черепа вытекала кровь, окрашивая собой лестницу с третьего на второй. Родители шептались между собой и закрывали глаза впечатлительному ребёнку. Потом, кстати, Феликс рассказал эту историю друзьям со школы. А дальше — ничего не помнит. Небольшая рыжая кошка сидела около соседнего подъезда. Феликс ещё раз позвонил на номер Хёнджина, но услышал лишь противный женский голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Ничего не поменялось после ещё девяти попыток. Только голова болеть начала сильнее. Ещё кошка гладилась о ноги и мурчала. Это отчего-то начало раздражать. Феликс посмотрел на знакомое окно шестого этажа и, увидев горящий свет, радостно улыбнулся. Докинуть что-то до комнаты Хвана почти нереально. Ну, реально, конечно, если Ли хочет разбить окно — чужое, либо Хёнджиново. Тут как получится. Поэтому эта идея отмелась большим кухонным веником. Если честно, Феликсу и выбора не оставалось: либо идти звонить в квартиру и молиться, чтобы открыл Хван, либо ложиться в свою мягкую кроватку спать и ни о чём не думать. Вторая идея, конечно, классная. Но Феликс любит всё крутое. Поэтому он уже бежал по лестнице на шестой этаж. Будто опоздает куда-то, ей богу. Звонить он всё же не решился. Тактично выбрал постучать два раза по железной двери. А мало ли, услышат. И услышали. За стеной раздались несколько шаркающих шагов — Феликс уже был готов видеть мать Хвана, и дверь противно заскрипела, разнося звук по всем этажам. У Хёнджина была гематома на скуле — розово-фиолетовая такая: она больше напоминала какую-нибудь цветастую сахарную вату, на крайний случай — скиттлс. — Феликс? Хёнджин всегда произносил его имя как-то протяжно: его это «Фе-и-ликс». Феликсу нравилось. А ещё ему нравились руки Хвана: сейчас они были измазаны краской. Хёнджин явно не ожидал его тут увидеть. — Ты не отвечал. — Мама забрала телефон. А ещё я под домашним арестом, поэтому тебе лучше уйти. У Хёнджина в глазах страх вперемешку с отчаянием. Он сочетает в себе противоположное. Сочетает несочетаемое. И Феликсу нравится. Правда нравится. Только он пока не понял, что именно. Феликс хватает с вешалки у входа Хёнджинову олимпийку и вытаскивает парня на лестницу. Хван ничего не понимает, но послушно достаёт ключи из замочной скважины и закрывает квартиру с другой стороны. Ли накидывает на плечи куртку и скачет по ступенькам. Они проходят мимо дерева. Ночью оно немного устрашающее: такое большое, широкое и тёмное. Оно достаёт ветвями до восьмого этажа, Феликс считал. Подростки доходят до арки и Хёнджин сжимает Феликсову руку своей. Зачем — непонятно, но из-за этого сердце огненного начинает биться, кажется, со скоростью света. Феликс правда думает, что Хёнджин слышит его пульс — аритмию. — Куда мы идём? — К Бан Чану, в игровой. Они уже почти рядом. В соседних домах не горит свет, а по улицам не ездят машины. Только кошки и собаки изредка пробегают по поребрикам, сторонясь людей. Феликс думает, что, наверное, на месте этих маленьких животных он делал бы также, хотя, будь он дворнягой — сто процентов был бы злым, и его тушка валялась бы в одной из канав. Суни и Дуни спали в углу, прижавшись друг к другу. Минхо обустроил им шикарное место, наверное, даже лучше, чем себе. Они поднимают заинтересованные взгляды на пришедших и демонстрируют свои сонные мордочки. — Хей, приветики. — Откуда у тебя ключи? — Хёнджин смотрит на Феликса и кивает на открытую входную дверь. Ли пожимает плечами. Не говорить же, что забрал их из-под носа пьяного Минхо. Хвану это точно не понравится. Потом говорит тихое, неуверенное: — Чан отдал. Сказал, чтобы я заходил, когда хочу. — Попахивает пиздежом, — Хван недоверчиво хмурит брови. В глазах читается подозрение, но Феликс больше ничего не говорит и проходит в небольшую комнатку, доставая из мини-холодильника вчерашнее мясо. Микроволновка опять дымит. — Так… — Хёнджин тихо и неожиданно начал говорить. — Мы друзья? Пауза затянулась слишком надолго. Слишком надолго, чтобы успеть разрубить сердце Феликса на мелкие кусочки. Хёнджиново сердце немного замедлило ритм, но, хотя бы, не раскололось на части. — Да, — Феликс был похож на ту собачку, обычно стоящую в машинах. — Да, конечно, да. Микроволновка всё также пищала, гудела и вот-вот норовила взорваться: из неё чуть искры не шли. Микроволновка по имени «Феликс». Лицо Хвана оставалось ровно таким же, каким было минуту назад — и сорок минут назад тоже. Ничего. Абсолютно ничего. Будто это не они несколько часов назад поцеловались у подъезда, будто это не Хёнджин взял руку Феликса в свою некоторый десяток минут назад. Будто это был дурацкий американский фильм. Это, конечно, не круто. Феликсу хотелось плакать. Хотелось побить Хёнджина так, чтобы тот не смог даже встать с пола. Ему хотелось разворошить всю Чанову комнату: выкинуть мебель в малюсенькое окно, сломать телевизор и всё-всё-всё. Ему опять хотелось плакать. А потом ударить Хёнджина и снова из-за этого заплакать. И всё это ему хотелось сделать одновременно. Но единственное, что он сделал — подошёл к мини-бару Бан Чана и достал оттуда две банки пива. Завтра Чан оторвёт ему голову — уже сегодня, если быть точными. Но часы показывают три тринадцать, поэтому он хочет думать, что это будет завтра. Феликс кидает банку Хёнджину и садится на диван, закидывая ноги на накидку. На телевизоре включен какой-то ужастик, хотя оба боялись их до смерти, но даже смерть сейчас не казалась Феликсу хреновой идеей. Молчание длится примерно половину фильма. Ровно до того момента, когда из колодца вырывается девушка с длинными волосами, и Хёнджин громко вопит, хватаясь за руку Феликса. — Ёб твою мать. Выключи эту херню. Выключи, пожалуйста. Блять, это ебучая хуйня. Зависло? Выключи, блять, Феликс. Хёнджин, если честно, готов был выбежать из комнаты с громкими воплями и слезами на щеках, но, во-первых, на улице была ночь — темно, страшно, а, если эта чертовщина из-за угла выскочит? А, во-вторых, он был совсем чуть-чуть пьян. Чуть-чуть было настолько невелико, что явиться в таком виде домой — равно лишиться дома или, хотя бы, свободы на всё лето. Поэтому он визжит в ухо Феликса и утыкается носом в тёплую шею. — Я выключил. Ты уже можешь отлипнуть. Феликс изо всех сил старался быть холодным. У него это получилось. Хван выглядел так, будто его ледышкой поколотили в лоб. Или он сейчас обнял эту самую ледышку? Он точно не знает. — Какого хрена ты такой красивый? Рот Хёнджина — опасная штука даже, когда он трезвый. И сейчас он играет с парнем очень злую шутку, потому что до мозга произнесённое доходит только через несколько секунд. — К чему ты говоришь это? — Феликс отодвигается и смотрит в кофейную гущу, заворачивающуюся в глазах Хвана. — Ты, блять, такой красивый, пизда просто. — Ты перебрал. Выспись и перестань нести хуйню. Феликс встаёт с дивана и собирается выходить из комнаты, но Хёнджин хватает его за ладонь, и между их пальцев проходит, буквально, разряд тока. Феликсу кажется, что он правда был. Возможно, это из-за в шерстяного пледа, но, отчего-то хочется верить, что дело не только в нём. — Ну ты просто ебучая картина да Винчи. Или он такое не писал? А он вообще писал? Похуй. Именно да Винчи. Глаза у Хёнджина светятся. В них будто бьются мотыльки и светлячки, но вылетать не собираются: дразнятся, насмехаются, приглашают к себе. И Феликс почему-то принимает приглашение. Мажет по губам Хвана. У того губы — просто созданы для того, чтобы их целовать: пухлые, мягкие, а ещё они пахнут шоколадом и персиками. Хёнджин весь пахнет персиками. И Феликсу от этого сносит крышу, весь мозг просто орёт в гигантский мегафон: «Он. Слишком. Классный». И Хёнджин отвечает. И этих «классно» становится слишком много: они разлетаются по всему сознанию Феликса, в каждый укромный уголок; селятся там навсегда, накрываясь мягкими одеялками «вечность». Теперь у Феликса целый список Хёнджиновых «слишком». Во-первых, Хёнджин слишком крутой. У Ли больше нет слов, которыми можно было бы описать Хвана, не иначе, как это. Во-вторых, Хёнджин неплохо так целуется. Это само собой разумеющее. В-третьих, Хёнджин лучше всех из друзей Феликса играет в сегу. Вот прям лучше всех. Это важный пункт, правда. Больше список он продолжать не намерен, потому что нос опять заполнился персиком и шоколадом. Вывод делается простой: «Хёнджин сам по себе слишком много слишком». И Феликс не намерен спорить с этим. Хван резко отстраняется и смотрит в зелёные глаза Феликса. Ли готов поспорить, что у Хёнджина через зрачки падают кометы (или это те самые мотыльки и светлячки?). — Только давай без разговоров о том, что мы друзья? — шепчет Феликс. А Хёнджин опять целует.

***

Бан Чан заходит громко, со стуком двери о картонную стену. Орёт трёхэтажным матом и даёт подзатыльники обоим. В порыве бьёт Феликсу в нос, а Хёнджину рассекает бровь. Теперь у него гематома на скуле и кровь на половине лица. — Какого хуя тут творится? Объяснять не собираетесь? Я, блять, нихуя не понимаю. Откуда ключи? И схера ли вы решили, что можно пить моё пиво? Непонятно, из-за чего Чан сердился больше. Наверное, из-за пива. Феликс поджимает губу, размазывает по ней кровь и просит Бан Чана выйти вместе с ним. — Привет. — Спасибо, что хоть «доброе утро» не сказал. Я бы ещё раз врезал, — Чан злится. Очень сильно злится. — Откуда у тебя ключи? Ли молчит. Смотрит, как нашкодивший кот, коим, в принципе, и являлся. Чан не любит, когда его заставляют ждать, а ещё не любит ложь, поэтому за грудки встряхивает Феликса. — Мы, блять, друзья, но подобную херню я терпеть не собираюсь, Ликс. Если тебе надо было сюда — попросил бы. Захотел выпить — спроси у меня. Я никогда не откажу, но творить такую херню у меня за спиной? Серьезно? Хёнджин выходит из комнаты и растерянно смотрит на двоих друзей. Он хмурится, держится за голову, но всё равно подходит к Чану и кладёт руку на плечо — пытается отодвинуть от Феликса. Всё выходит из-под контроля. С губы начинает капать кровь. Не хватает ещё фингала под глазом для полного комплекта. Хотя его, наверное, он получит от матери, которая сейчас не найдёт его в квартире. — Хёнджина закрыли дома. — И ты, ёб твою мать, решил, что идея сидеть тут — лучше всего? У вас двоих вообще мозги отшибло? — Прости, Чан, — Хёнджин всё ещё держит старшего за плечо, сжимая футболку. — Мы… Мы правда больше так не будем. Хочешь, отдадим деньги за пиво? И ещё чего-нибудь купим? — Ты за кого меня принимаешь? Думаешь мне, блять, сдались ваши деньги? — да, сдались, но не нужно же об этом говорить, верно? — Они мне нахуй не нужны. А если бы здесь что-нибудь случилось? Если бы розетка расплавилась из-за микроволновки? Или прочая хуйня, то что бы вы тут делали, а? А что мне говорить вашим родителям, если они спросят, какого хрена вы всё время были тут? Вы, блять, школьники. Нехуй таскаться по ночам где попало. Вам надо спать в кроватках, уткнувшись в стеночку, и мечтать о новой машинке, а не сбегать из дома. Феликс, слушающий наставления всё это время, всё ниже и ниже опускал голову. Он уважал Бан Чана. Он очень сильно любил Чана. Но не сейчас. — Что мне надо было делать, когда Хёнджин открыл дверь, а ему будто по щеке проехались керамической кружкой? Оставить там и валить спать дальше? Ты вообще этому нас учил? — Вы — подростки, не надо творить хуйню, от которой всем будет хуже. Бан Чану всё это не нравилось. Это было слышно по его голосу и по тому, как он тяжело вздыхает, потирая двумя пальцами глаза. Часы отбивают свой ритм. Тик-так. Тик-так. А Феликсу кажется, что у него внутри бомба также стучит. Тик-так. — Да пошёл ты нахуй со своими наставлениями. Тоже мне, друг. И эта бомба взрывается. Красочно так, феерично. Так ярко, что вылетает, кажется, вместе со всеми внутренностями Ли. Феликс выходит из игрового клуба и на перекрёстке шаг сменяется бегом. Всё давит, воздух забивает лёгкие, невозможно дышать. Так было всегда, но отчего-то он почувствовал это только сейчас. По дереву ползали жучки, проснувшиеся бабочки и гусеницы. Много-много гусениц. По ногам Феликса скакали стрекочущие кузнечики, а над головой проносился гул стрекоз. Листва тихо шелестела от еле-ощутимого ветра, который также обдувал голые ноги. В лесу рядом разносились песни птиц, а высоко в небе кружил то ли орёл, то ли ястреб — Феликс в этом не разбирался тоже. В груди что-то неприятно ныло. Слова, сказанные на эмоциях, бились о стенки черепа, будто он был колоколом или гонгом. Нос всё ещё болел, но не так, как сжимающееся сердце. Хотелось вернуться назад и всё рассказать. Очень хотелось, но отчего-то не получалось. Феликс порывался побежать обратно уже полсотни раз, но что-то непонятное ему мешало. Обычно это не составляло проблем. Идти никуда не приходится. Бан Чан садится рядом и закидывает левую руку на чужое плечо. Легонько прижимает к себе, а потом обнимает. Крепко так, сильно-сильно. Феликс ничего не говорит, сам прижимается ближе, утыкаясь в плечо. Звенящая тишина перестаёт давить. — Прости, — тихий шёпот, он подобен исчезающей дымке. — Я не хотел. Я правда не хотел. Ещё и херни какой-то наговорил. — Мы оба наговорили, — Чан треплет красные волосы Феликса, выгоняя оттуда маленьких жучков и ненужные мысли. — Просто пообещай, что больше не будешь творить хрень без моего ведома. — Я просто хотел, чтобы ему было легче. А потом он с этим дурацким вопросом. И я… — Всё хорошо. Всё в порядке. Джинни опять уснул. Попросил, чтобы я за тобой сходил. — Вчера он был такой грустный. Я не хочу больше, чтобы он был такой, Бан Чан. Феликс растекается в руках друга и закрывает глаза, мечтая, чтобы всё происходящее оказалось просто ужасным сном. Не оказывается. — Ты знаешь, какая у него мать. Про него забудут через несколько месяцев, и всё станет таким же, как и раньше. Чан, на самом деле, понимает, что не станет. Ему дважды думать не приходится, когда он видит этих двоих вместе. Тут ещё в голове сразу всплывает майский разговор с Хваном, и всё встаёт на свои места. Точнее всего, наоборот сбегает со своих мест, находя какие-то новые, неизвестные раньше. И это, вроде бы, не так плохо. По крайней мере, сейчас пока что не плохо. А дальше — проблема будущего. — Хочешь искупаться? — неожиданно предлагает старший. — Ещё только восьмое число. Да и сменной одежды с собой нет. — Тебя когда-то это останавливало? Можем потом к Джисону с Сынмином заскочить, наверняка они уже не спят. — И то верно. Вода в реке прохладная — ещё не нагретая летним солнцем. Но Феликс скидывает огромную футболку на песок, рядом с которой оставляет спортивные шорты, и с разбега влетает в мутную воду. Все рыбы и лягушки расплываются в стороны, остаются лишь небольшие букашки, плавающие в речной обители. Чан заплывает следом. Они плескаются водой, громко смеются, отпугивают всех морских обитателей. Не только морских, будем честны. Такое чувство, будто все птицы из леса тоже решили улететь куда подальше от бушующих друзей. Через пять минут становится холодно. Ещё через семь кто-то задевает ногу Феликса и он, как ужаленный, выбегает на песок, подставляя мокрую спину вышедшему солнцу. Решив, что надевать футболки сейчас — вещь бесполезная, парни побрели по тропинке. Феликс поднял голову к небу и макушки деревьев закружились в непонятном танце. Подходя к полю, парни услышали голоса. Чан замедлил шаг, из густых кустов высматривая подростков, распластавшихся недалеко от одинокого дерева. Брови нахмурились, в глазах промелькнуло что-то незнакомое, устрашающее. — Что такое? — Феликс пристраивается рядом и пытается разглядеть конкретные силуэты. — Ты их знаешь? — И ты тоже. — Блять, только не говори, что это шайка Чангу. Сердце бешено стучит, отдаёт в виски. В ушах от шелеста листвы появился противный писк, через который еле пробивались громкие крики компании. Чан отчего-то думает не так долго, как хотелось бы. Феликс бы лучше вообще переждал, но со старшим лучше не спорить, особенно после сегодняшних утренних новостей. — Что ты задумал? — Обойдём их, и дело с концами. А там — заскочим к Сынмо. Да, Чан уже говорил, что всё хорошо, и можно не бояться, но предупреждён — значит вооружён. А вооружаться не придётся, если обойти все дерьмовые ситуации стороной. Вот и они по-тихому пытаются слинять. Делать это в пустом поле — не самая гениальная идея, но выхода у них, в принципе, нет. Либо уйти со спокойной душой и целыми костями — упустим побои на Феликсе; это так, дружеское напоминание не пиздеть дохуя. Либо столкнуться лицом к лицу с отморозками — дюжиной отморозков, выбор у которых будет стоять простой: побить или отпиздить. Думать, что они выберут в случае второго «либо» совсем не хочется, поэтому приходится идти тихо. И тут появляются очередные либо. Либо шайка Чангу глухая, слишком сосредоточенная на своих разговорах, не смотрящая по сторонам — что-то из этого; либо они просто решили забить: слава тебе господи, не Бан Чана и Феликса до полусмерти. Но это так-то уже вещь не колышущая. Залезать через окно в чужую спальню, находящуюся на втором этаже, Феликсу не привыкать; а вот Бан Чану бы ещё приноровиться: то нога соскользнёт, то ударится о ветку яблони. — И почему мы не зашли через дверь? — кряхтит старший, но всё же забирается на подоконник. — Так веселее. Джисона и Сынмина в комнате почему-то нет. Феликс бросает взгляд на Сынминов будильник. 8:24. — Они завтракают, наверное. Миссис Ким всегда гонит их есть сразу после сна. Она как-то говорила, что так мозг насыщается нужными веществами на день вперёд, но сомневаюсь, что кимпаб будет хорошей едой, — предвидев вопрос Бан Чана, говорит. — Минни всегда на утро ест только его. Ну, если Джи не додумается съесть его ночью, как тогда, перед походом. Да и перед школой несколько раз. В общем, предположения Феликса оказываются верны. Через десяток минут на лестнице слышатся голоса. — Вчера мы смотрели «Ох уж этих деток». Ещё один день я не выдержу. «Ким пять-с-плюсом» и точка, — Джисон ещё что-то жуёт. — А вы чего тут? На вопросы Джисона о побоях Феликс принял решение отмалчиваться. С объяснениями всего происходящего, в принципе, никто не заморачивается. Бан Чан и Феликс закидывают сырую одежду в стирку и берут чужую, новую. А потом по-тихому вылезают в окно, не забывая прихватить с собой и обитателей квартиры. Бэм лишь жалобно скулил, поворачивая голову из стороны в сторону. Чудесатый день, переходящий в такую же ночь был наполнен смехом, криками, спорами. В рамках ютились фотографии прекрасных фей с венками на головах и букетами иван-чая; они стояли в поле и счастливо улыбались. Откуда эти фотографии взялись у Бан Чана — неизвестно, но всем вдруг стало тепло. Хёнджин, прижавшись к Феликсу, слушал сонное бормотание Хана и пил лавандовый чай — нелюбимый, но отчего-то кажущийся лучшим на свете. Джисон лежал на Минхо и Сынмине, размахивая из стороны в сторону бутылкой газировки. А Бан Чан в позе 'лотоса' сидел около телевизора и фотографировал происходящее на мыльницу. Вдруг запахло персиками, соломой и журналами «Мурзилка». Из-за угла выглядывал Винни Пух с баночкой мёда, а под потолком кружились в вальсе голубые стрекозы и мотыльки.