Аквариды

Два сорок один. Стрелки часов издают тик по комнате, будто отсчитывая секунды до «чего-то». Всё началось в середине июня. Джисон лишился своего дорогого сердца семнадцатого июня. Кажется, тогда он лишился не только его, но и рассудка тоже. В голове всё время прокручивается спокойный голос Минхо и фраза, от которой все внутренности переворачиваются вверх тормашками; заходят в пляс. «Хочешь посмотреть Июньские Боотиды?» «Вместе.» в м е с т е Тудум. Звон в ушах. «Скоро ещё Пегасиды будут» Тачдаун. Прямое попадание. Старший ещё так ослепительно улыбается, зубы свои показывает, а глаза сжимаются в щёлочки. Джисоново сердце тоже сжимается до крошечных размеров, а потом трескается на тысячу осколков просто потому что.

26 июня. 2:55 Сердце продолжает трещать. Больно, но в животе что-то порхает. Надеюсь, не моль.

Спать не удаётся от слова совсем. Джисон чуть ли не икает. На самом деле ему кажется, что где-то на другом конце городка Минхо проклинает его из-за икоты. Старший просто несколько дней назад предложил сходить посмотреть на звёзды — ну, тут уж зная любовь Хана к звёздам (да, продолжение оправданий), а Джисон, как последний дурак, напридумывал себе жизнь с двумя котами и шестью хомячками — они у него долго не живут: Суни и Дуни имена придумывать даже не придётся; Джинни — в честь Хёнджина; Звёздочка — в честь Ликси; в честь Бан Чана — Кофеин и Таурин; а Краеглазка Эверсманна и Микрозегрис в Сынминову честь. Наверное, Джисон звал бы только «Звёздочку» и «Джинни» — у них хоть имена выговорить возможно. Но жуть, как хочется хомяков. Желательно с Минхо. Мысли какие-то неправильные. Стереть из головы. Забывается «бы». Но стереть не получается, как ни крути. Снова этот кашель, от которого хочется выплюнуть лёгкие в ближайшую раковину. Грудную клетку сдавливает, виски начинает колотить молоточком, а перед глазами комната опять погружается во мрак на пять минут. Джисон бежит в туалет. Давится кашлем, в раковину выплёвывая кровь с примесью чего-то. Докатились. Голову сдавливает, будто пытаются натянуть детскую шапку, а нос закладывает. Дышать получается только через раз: вдох — корявый выдох. Больше вдохнуть не получается. Хватает воздух ртом, но лёгкие снова обжигает. Горло чешется изнутри, глаза слезятся, а в ушах звенит «нечто». Мир сужается до кровоподтёков на белой керамике, стекающих в слив. Через минуту всё встаёт на места. Слышен шум вытяжки, свет всё также режет глаза, а воздух теперь приходится глотать, как рыба воду. В глазах испуг. Хан смотрит на себя в зеркало и видит сырые от слёз щёки, кровь из носа и расширенные зрачки. «Главное, чтобы никто не проснулся» — единственное, что почему-то сейчас заботит. Джисон моет раковину, чтобы не осталось ни одного намёка на нынешнюю ситуацию. Заходит в комнату, оглядывает Сынмина, проверяя спит ли он, и ложится на цветную постель. Из окна больше не сквозит. Сон настигает моментально. Дневник валяется на полу рядом с бумажными салфетками. Через минуту всё забывается.

^^^

— Уже не спишь? — Джисон отрывает голову от подушки, и видит брата, стоящего около окна. Сынмин смотрит куда-то вдаль. Вглядывается. Шикает на прерывание тишины, и рукой подзывает к себе. Хан подскакивает с кровати, в два шага оказавшись рядом. Палец Кима указывает на скопление чего-то/кого-то над яблоней. Цветное месиво, больше похожее на выдумку или незаконченный сон: бабочки кружили хороводы, порхали вокруг друг друга, но не разлетались. Будто нашли что-то. Громкий чих. Улетевшие насекомые. Подзатыльник от Сынмина. — Идиот. Вообще тихо ничего не умеешь делать? — О чём ты? — Джисон чешет затылок и зевает в кулак. — Что такое было ночью? — О чём ты? — врать придётся искусно, парень всё слышал. — Не придуривайся, Джи. Тебе плохо? Что-то случилось? — Я правда не понимаю о чём ты. Тебе приснилось, может? — глаза бегают из стороны в сторону, руки не находят себе места, как, в принципе, и сам Хан. Высветленная макушка скрывается за дверцей шифоньера. Подросток делает вид, что что-то ищет: раскидывает футболки, носки, джинсы. Наспех надевает мятые шорты и футболку «AC/DC». — Ты куда собрался? Мы не договорили. — Я к Чану, у него сегодня генеральная. Увидимся, зануда. Джисон сбегает по лестнице, надеясь, что брат не последует по пятам. Шагов не слышится. Подросток выдыхает, забегает в уборную на первом. На улице жарко — даже душно. Солнце ещё не в зените, а температура стремительно ползёт к отметке +40. Хан машет рукой, чтобы хоть как-то избавиться от заложенности носа. Всё тщетно. Голова всё также кружится, дорога немного плывёт. Джисон не успевает доехать до игрового клуба — так и валится с велосипеда около продуктового. Колени разбиты в кровь, кожа слезла с локтей, на ребре расцветает гематома. Считает, что это знак — заходит в знакомый магазин. Берёт «Red Bull» и пару-тройку треугольных кимпабов. За кассой стоит розоволосая девочка. — Привет, — улыбается она. — Привет, — Хан дружелюбно скалится в ответ, кладя на прилавок продукты и смятые купюры. — Слышала, игровой сегодня на выходном? — Да, Чан захотел всё перебрать, — подросток берёт пакет с покупками и, отсалютовав двумя пальцами, выбегает из магазинчика, надеясь, что розоволосая не обратила внимания на ссадины. Велосипед он всё же подбирает. Докатывает до стеклянных дверей и бросает на ступеньки. На входе от руки накарябана записка: «Извините, двадцать шестого июня мы не работаем. Приходите завтра». Бан Чан никогда не выдумывал ничего нового: захотел — закрылся, захотел — закрылся ещё раз. Обычно хотелось только этого. Колокольчики на входе звенят. Из глубин помещения доносится громкий голос: — Мы сегодня не работаем. Читайте объявления! Из подсобки выходит Минхо с огромной коробкой CD-дисков в руках. Хмурится. В глазах проскакивает что-то нечитаемое, сразу меняющееся на недовольство. — Даже мне нельзя? — Тебе — тем более. С кем опять пособачился? Ли оглядывает подростка с головы до ног, цепляясь взглядом за запёкшуюся на коленях кровь. — С асфальтом. Он стал горячим на солнце, но я горячее — ему это не понравилось. Решил мне отомстить. — Дурак ты, Джи, — старший как-то измученно улыбается и идёт в Чанову комнатку. Через мгновение — в которое Хан пытался понять, отчего же он «дурак», как выразился Минхо, Ли выходит с маленькой аптечкой в руках. Садится на пол, подзывая к себе младшего. Джисон падает рядом. — Оно само бы зажило. И без вот этого вот всего, — подросток активно машет руками, противясь. — Если инфекция попадёт в рану — начнёшь гнить. А потом будут ампутировать. Хан разогнул колени, закинув ноги на ноги Минхо. Румянец проскочил на загорелой коже старшего. — Что смотришь? Обрабатывай давай, мне мои конечности ещё нужны. Ли засмеялся. Достал из контейнера перекись, зелёнку, вату и бинты. Лицо Джисона исказилось. — Ты можешь… — подросток смутился и резко помотал головой из стороны в сторону. — Забудь. Ничего, просто обрабатывай. — «Ты можешь» что? — Я же сказал, что неважно. — Говори, иначе заберу всё, и тебе придётся ходить с гниющей ногой. — Фу, ты отвратителен. — Я жду, — Минхо выливает на вату прозрачную жидкость, смотрит прямо в глаза Хана. — Ты можешь дуть на раны, чтобы не щипало? Сынмин всегда так делает. Ну вот. Щёки опять загорелись пунцовым, будто измазали свеклой, вот честное слово. Джисон взглядом бродит по комнате, лишь бы снова не столкнуться с шоколадными глазами Ли. Отрезвляет дикое покалывание в районе коленной чашечки, прерываемое холодным потоком воздуха. Хан поворачивается обратно, натыкаясь на смеющегося Минхо: он промакивает рану и дует на разодранную ногу. Джисон отчего-то засматривается на эту косую улыбку, на губы, сложенные в трубочку, а ещё на аккуратные пальцы, держащие ватку. Через пару минут ссадины покрываются зелёными пятнами. Белые шорты тоже мараются. — Закинем в стиралку, и получится тай-дай, — отшучивается Минхо, забинтовывая колени. — Я тебе на лице тоже могу тай-дай зелёнкой сделать. Хочешь? Джисон громко смеётся, держит в руках изумрудную ватку. Ли скидывает чужие ноги со своих, и вскакивает с пола, выставляя руки вперёд. Хан скалится, в глазах пляшут чёртики, а в мыслях мелькает картинка, где загорелое лицо старшего покрыто зелёными облаками. — Так, держись от меня подальше вот с этим! Джисон, я серьёзно. У Минхо в глазах перекликается радость вперемешку со страхом, бьётся о стенки, и разбивается в сознании Хана. Иногда хорошие мысли правда преследовали подростка, но он всегда был быстрее их. В этот раз всё, в принципе, идентично. Всё происходит, как в глупом американском фильме восьмидесятых: три шага вперёд, Джисон спотыкается о крафтовую коробку и летит прямо на Минхо. Конечно, немного от фильмов ситуация отличается — Хан падает не в тёплые объятия, а вписывается скулой в стеллаж с кассетами. Минхо же задевает затылком высокую стремянку, которая также стремительно — Джисон бы уже пошутил, если бы голова не трещала, падала в сторону Ли. Старший прикрывается рукой. Итог: рассечённая бровь Джисона, огромная ссадина на разбухающей скуле и цветущая гематома — опять. С Минхо обстоятельства складываются совсем чуть-чуть хуже: сильная боль в темечке, мошки перед глазами и валяющаяся на ноге стремянка, успевшая ещё и по пальцам проехать — наверное, какой-то из них всё же сломан. — Блять, — первым опомнился старший. Выползает из гигантских масштабов погрома. Мир плывёт, приходится накреняться вбок, пока совсем не упадёшь. Джисон вовремя подхватывает. — Настолько не хочешь идти со мной смотреть на звёзды? Смех получается слишком измученный. Минхо криво-косо улыбается, опираясь на плечо Хана. Подросток шипит, когда почти весь вес старшего давит на тело: ноги всё также перебинтованы, но в них же не штыки вставлены. Джисон, честное слово, думает, что вот-вот сломается. Думает ещё отчего-то, что так Минхо и надо. Ну а что? Хан тут хер пойми какие чувства испытывает. «Никакие это не чувства, идиот» — сам себя же отрезвляет. «Сломанный палец в обмен на сломанное сердце. Теперь и ты получил своё» — добавляет следом. Нет, ну правда, он что ли сериалов пересмотрел? Какое сердце? Какие чувства? Тут человек на руках подохнуть готов, а он. Джисон еле дотаскивает Минхо до старого диванчика: кидает того, как игрушку какую-то. Потом подбегает к телефону. Три гудка, с той стороны раздаётся голос: «Добрый день, вы позвонили в скорую помощь. Чем можем помочь?». Хан вкратце объясняет всю ситуацию, надеясь, что не придётся тащить старшего и до ближайшей поликлиники. Слава всем богам, машина скоро подъедет. — Хей, ты как? — Какой ты идиот, Джисон, — Минхо смеётся. — Как ураган, ей богу. Стало тихо. Слишком тихо: в ушах зашумело, будто там кто-то копошился. Минхо отключился. То ли в обморок упал, то ли уснул, то ли что-то ещё. Хан же не врач — в этом не разбирается. Снова хочется вспороть лёгкие, горло, хребет. В груди что-то сжимается, давит, разрывает. Джисон впивается пальцами в чужую руку, оставляя белеющие полумесяцы, но ворчания не слышит. Зато вдалеке слышит гул скорой. В глазах опять мутно. Нос будто залили водой, горло засыпали песком — два противостояния. Дорога видится во вспышках: вот он садится в машину, здесь уже выходит из скорой. Очнулся он сидящим в белом-белом коридоре, напрочь пропахшим медикаментами. Туда-сюда ходили люди. У Джисона опять закружился мир. Пришлось закрывать глаза. Тошнота. Открыл. Закрыл. Открыл. Тошнить начало ещё сильнее. Голова гудела, сжималась в висках. Внутри что-то копошилось: через глотку исследовало лёгкие, желудок; плыло по сосудам; щекотало внутренности. Зубы зачесались, когда из палаты вышел врач. Ослепительно белая табличка на двери с номером «253.а» выжигала глаза. — Доктор, что с ним? — Молодой человек, я буду разговаривать, непосредственно, с официальными опекунами. Мы уже позвонили им, они скоро будут. Ваш друг останется здесь на некоторое время, — мужчина развернулся, стараясь скорее уйти. — Доктор, — Хан перехватил за предплечье. — Ну, пожалуйста. Скажите, там слишком серьёзно? Мужчина тяжело вздохнул. Повернулся, измученно сверкнул глазами, но всё же сказал: — У вашего друга лёгкое сотрясение, перелом второй фаланги среднего пальца на левой руке и смещение коленной чашечки на правой ноге. Примерно через пару дней он будет выписан. Джисон кратко кивает — больше не из благодарности, а просто, чтобы себя хоть как-то успокоить. К Минхо его, конечно, не пускают. Звёзды отменяются.

^^^

Солнце слепит глаза, изредка скрывается за густой дымкой. Видимо, опять горят леса. Джисон путает пальцы в волосах, ворошит их, и судорожно выдыхает. На голове теперь причёска, больше похожая на гнездо — зато, как хорошо отражает все внутренности этой самой головы. Там всё точно также запутанно. Велосипед так и валяется одиноко около закрытого игрового: никакой генеральной уборки — всё ещё хуже, чем было до этого. На крылечке магазина стоит розоволосая девчушка: у неё между зубов зажата незажжённая сигарета, а в глазах проскакивают светлячки интереса. — Что у вас там случилось? Даже скорая приезжала. — Стремянка приземлилась на Минхо, — Джисон, если честно так устал уже от сегодняшнего дня, хотя на часах ещё утро. — Видимо, не только на него. — Она просто слишком жестокая, стремянка эта. Не хватает ей общения: Чан раз в год достаёт её, вот и накапливает на будущее. Розоволосая смеётся. Громко так, аж в ушах звенит. Джисон зачем-то сравнивает с Минхо, и понимает, что смех этот раздражает, тормошит барабанные перепонки, и отскакивает от зубов. Хан напоследок дружелюбно улыбается, хватает велосипед с ещё не нагретого асфальта и едет к высоткам. — Ты заходи хоть иногда. У нас завтра вечеринка будет, хочешь — можешь пойти, — доносится в спину, но подросток упорно делает вид, что заинтересован скопившейся кучкой детей около огненного парня в конце улицы. Феликс замечает его издалека — как такого вообще не заметить можно? — и активно машет руками из стороны в сторону, случайно задевая ромбовидный жёлтый знак. Смешно ещё так руку потирает, рассматривает ссадину, но через секунду уже забывает и больше напоминает мельницу с загорелыми руками вместо лопастей. — Тебя били? — Только, если асфальт и стремянка. Джисон слезает с велосипеда и задницей падает на поребрик. Вкратце рассказывает истории, приключившиеся за утро, и с досадой потирает плечо, потому что поглазеть на звёзды со старшим не получится. Огненный воодушевляется небольшой вечеринкой, о которой трепалась Рюджин. Наверное, даже слишком сильно. Хан вообще не был в этом заинтересован. Вот вообще ни капельки, но отказывать другу — не то, к чему он привык, поэтому измученно выдыхает и обещает, что спросит у розоволосой, можно ли притащить с собой ещё пару-тройку друзей. Феликс с улыбкой на лице рассказывает о какой-то новой игре, вышедшей когда-то там, где-то там, о которой он вычитал на каком-то сайте, пока был в компьютерном клубе. Огненный рассказывает и о том, что отец привёз ему несколько новых CD-дисков; не забывает упомянуть и о каких-то мармеладках. Хан слышит шуршание упаковки. — Держи, ты любишь такое, — глаза у Джисона загораются, когда из кармана джинсовых шорт Ли достаёт небольшой пакетик кислых вишенок. — Я тебя обожаю! Хан накидывается на друга с объятиями, утягивая того на горячий тротуар. Они лежат, как две коалы около пяти минут, пока около их ног не слышится громкий скрип старых тормозов. Туда же летит чёрная кепка, а рядом с Джисоном на грязные плиты падает брюнет. — Не могу поверить, что вы едите без меня. Феликс тихо смеётся и выуживает из кармана ещё одну шуршащую пачку — уже с червячками. Хёнджин с оскалом хватает упаковку, тут же её разрывая. По улице разносится приторный запах. От него даже зубы скрипят. Джисон закидывает мармеладную вишню и чувствует, как по пломбам лязгают кислые крупицы; в мозг залетают, оставляют химозный привкус ягод там, и вырываются наружу. Феликс закидывает в рот сразу несколько штук: щурит глаза, нос, рот. Сейчас он больше похож на тех динозавриков из яиц, которых надо выращивать в воде — такой же цветной, маленький и солнечный. — Слышал, что Минхо в больнице, — шепчет Хван, растягивая пальцами красно-зелёного червячка. У Хана сейчас также растягивается мозг: из стороны в сторону тормошит сам себя, пытаясь вновь собрать мысли в кучу. Джисон поднимает руку к небу, разглядывает синие полосочки у запястья. Вспоминает ключи, валяющиеся в кармане, и отчего-то в голове рисуется картинка. Он от неё сразу же отмахивается. Кровоточащие вены всё ещё мельтешат перед глазами. Рука немного дрожит, сердце колотится — то ли побочка от выпитого таурина и кофеина, то ли глупая реальность крошит череп в бежевую пыль. В голове только обезьянка остаётся бить в золотые тарелки: стук, тихо, стук, тихо. Больной тычок в плечо. — Чего молчишь? — А что говорить? Будто сам не знаешь, — Джисон растягивает губы в кривой улыбке, беря пальцами очередную сладость. «Гадость» — накарябал бы на упаковке. — Мама на работу вернулась? — спрашивает огненный, косясь на Хёнджина, прикрывшего глаза предплечьем. — Как и пророчил Бан Чан. Всё опять встало на свои места. Все понимают, что ничегошеньки не встало. Оно просто обрело новые, но старые по-прежнему остаются пустыми — как поднять банки с запылившегося чердака, а от них след останется. Вот и выбирай: либо стирай пыль, либо на то же место ставь другие банки — более новые. Джисон жмурится от солнца, выжигающего глаза. Будто лазер какой-то, ей богу, — у тех роботов в мультфильмах восьмидесятых такие были. Хан закрывает глаза, чувствует, как в сожжённых волосах копошится шмель. Видит вместо взрывающихся белых точек вполне себе обычное поле: зелёное такое, в котором много-много иван-чая, осота и ещё сотни других растений-сорняков. Там ещё бабочки светящиеся летают: то ли помесь со светлячками какая-то, то ли обрызганы флуоресцентом. Трава там умиротворённо шумит, будто ветра почти нет, летают цветные стрекозы, осы, пауты и шершни. Гудение просто непередаваемое — будто сотни вертолётов летают рядом, только небольших и не вертолётов вовсе. Из фантазии вытаскивает насмешливый голос Феликса, по-видимому, вставшего с тротуара, потому что солнце перекрывается чьей-то тенью. — Хей, хей, хей. Огненный, и правда, уже стоит на ногах, глядя на веселящихся школьников: те бегают с водяными пистолетами, крепко зажатыми в руках. Дети громко кричат, смеются и плещутся цветной водой — видимо, чтобы потом определить победителя. Джисону отчего-то так понравилась эта идея, что даже грустно стало от того, что он сам до этого не додумался. Как оказалось, Феликс вскочил с места из-за того, что какая-то ребятня решила и его под шумок обдать водой, согревшейся на солнце. Увидев идущего к ним подростка, дети похватали с дороги велосипеды, изо всех сил крутя педали. Их радостные крики разносились ещё на протяжении нескольких минут. Улыбающийся Ли сел на поребрик. — Чего возмущаешься? Они тебе вообще-то футболку спасли, — хмыкает Хёнджин, глядя на красные, синие, фиолетовые разводы на простой белой футболке. — Я её только сегодня надел. — Сейчас она хотя бы не выглядит по-стариковски, — Джисон шуршит пустой пачкой, засовывая ту в карман, растянутых спортивных шорт. — Погнали за дисками заедем, и к вам завалимся, — Феликс уже перекидывает ногу через раму велосипеда. Остальные подростки тоже хватают велосипеды с раскалённого асфальта. Джисон, если честно, вообще не понимает, как будет ехать — учитывая перебинтованные колени. Вообще-то Минхо их бинтовал, отчего-то он хотел на подольше оставить распускающиеся лоскутки. Но тут у него никто не спрашивает — Хёнджин и Феликс уже давно уехали. Локти саднят, бинты натирают с задней стороны колен, а голова трещит похуже ржавеющих педалей. Солнце опять бьёт в глаза — сильно-сильно — ещё немного и нокаут. У Феликса в квартире душно: с кухни доносится шум работающего телевизора, микроволновка пищит, а в ванной кто-то разговаривает по телефону. Джисон с восхищением смотрит на комнату подростка — такое каждый раз происходит, стоит ему прийти в гости. Светло-серые стены увешаны цветными плакатами — там и музыкальные группы какие-то, и постеры от мультфильмов и кино, на полу линолеум весь в ярких разводах — наверное, Хван опять притащил сюда краски, вперемешку с тополиным пухом. На окно приклеена на бумажный скотч золотая гирлянда со стеклянными звёздочками, рядом с которой висит такая же, только из фетра, с белыми головами единорогов. Хёнджин падает на кровать, матрац которой сильно прогнулся, заставляя балки протяжно заскрипеть. Пружина впилась в позвоночник. Джисон садится на пол около большого шкафа: зеркало всё в наклейках, а обувная коробка, стоящая над потолком, так и норовит упасть на осветлённую макушку. Феликс как-то показывал, что там — но Хан не старался запоминать: какие-то игрушки, бумажки, тетрадки и прочая фигня. Вообще, самым интересным в комнате огненного был стол. Компьютерный стол. Да, у Феликса не было компьютера или ноутбука, но это светлое дерево всегда привлекало внимание Хана. У Феликса ещё над этим столом были раздвижные полки — не как какие-то ящички, а которые можно было двигать из стороны в сторону — вот это круть, конечно. Ещё у огненного было много книг — вот, прям очень много. Там и зарубежка, и классика, и детективы, и романы. В общем, на любой вкус был выбор. Джисон когда-то там даже по астрономии книгу нашёл — Феликсу она была не нужна. Ли вообще все прочитанные книги кому-то отдавал — не видел в них смысла. Читать он любил, а вот перечитывать — явно не его конёк. — Что хотите глянуть? — Феликс кидает несколько коробочек на пол, садясь около Джисона. — Тут есть и «Черепашки-ниндзя», и «Ким пять-с-плюсом». О, можем с фильмами что-то взять. — Хватай всё, потом решим. Хёнджин поднимается с кровати. Кидает чёрную кепку на стол, вместо неё стягивая с вешалки панамку. Джисон в душе дико с этого смеётся — хоть кто-то теперь будет носить вещи, которые Феликс покупал просто потому что «они дико крутые».

^^^

Сынмин сидел у телевизора, тупо смотря в экран, и переключал двадцать каналов друг за другом, даже не вникая в происходящее на них. Хан упал рядом с ним, закинув ноги на диван. Перевёрнутый Ким хмуро смотрел на него. — Хей, чувак, у нас гости вообще-то, — подросток кивнул на диван, на который уже залезли «биба» и «боба». — Мне никто не звонил? — Мы не договорили. Сынмин был каким-то странным. Джисон, наверное, в последний раз видел его таким, когда они хоронили белую кошку — Мурку. Брат всё ещё безотрывно смотрел на выжженные волосы, будто прокручивая что-то в голове. — Я спросил: мне никто не звонил? — А я ответил, что мы не договорили, придурок, — Ким встал с пола, протягивая руку Джисону. Хан на несколько секунд задумался, но поняв, что Сынмин не отстанет, схватил чужую руку. Ким помог подняться. На кухне было тепло — солнечная сторона. Шторы переливались, кидая радужные разводы на стену. Чайник противно кипел, холодильник гудел, а из раскрытого окна доносился шум срезающейся травы — кто-то из соседей опять косил двор. Запахло свежей травой. Тошнота подкатила к горлу. — Ты весь побитый, — только сейчас заметил Сынмин. — Это потом. Что такое было ночью? Тебе плохо стало? — Просто голова заболела, сходил умыться, чтобы полегчало. — И как? — Не полегчало. Из-за этого утром с велосипеда и упал. Сейчас уже всё нормально, — Джисон демонстративно вытягивает два пальца вверх, и задорно улыбается, мол: «всё окей, харе волноваться». Но Сынмин не верит. Только делает вид, что повёлся на отговорки Хана. Встаёт со стула, и хватает с боковой дверцы холодильника обезболивающее — типа пенталгина или прочей херни, которая в горле оставляет горький осадок, и кидает на стол перед Джисоном. — Пей. — Это ещё зачем? Я же сказал, что всё хорошо. — А я сказал пей. Быстро, блять, иначе сам тебе в глотку его затолкаю. Такого Сынмина злить ещё больше не хотелось. Хан его чуть ли не впервой таким видел — его вообще редко можно вывезти из себя — насколько вообще Ким может быть «в себе». Поэтому Джисон шелестит упаковкой, разрывая фольгу, и закидывает в рот зелёную таблетку. Воды поблизости нет. Во рту растекается противный горький привкус, таблетку еле удаётся сглотнуть. — Дай, чего-нибудь сладкого. Живо. Ким с улыбкой на лице ставит перед братом тарелку с конфетами. Хан съедает шесть штук. — Ты — садист, знал об этом? — Нехуй лгать, придурок. Феликс и Хёнджин уже распластались по дивану: на экране мельтешили картинки с говорящими динозаврами. Джисон схватил телефон, валяющийся на тумбочке. Сообщение с адресом и временем висит в самом начале. — Сегодня в восемь, — говорит Хан, вновь переворачиваясь и закидывая ноги на диван. «Друзей притащить можно?» — быстро печатает подросток, и откидывает телефон к стенке. — Что в восемь? — Сынмин, погрузившийся в сюжет, отрывает взгляд от экрана. — Рюджин позвала нас к себе. — Поправочка: она позвала тебя, — смеётся Хёнджин. — А мы, получается, просто напросились. Джисон закатывает глаза, кидая в Хвана, подобранную с пола, потрёпанную подушку. Хан бы запустил в него ещё что-нибудь, если бы выкинутый телефон противно не запищал. Пришлось подбирать. «Навестить не собираешься? Если пойдёшь захвати яблок. Тут отвратительно кормят». Подросток почему-то уж слишком быстро подрывается с пола и, закинув в карман телефон, бежит на кухню. Остальные только переглядываются. Часы показывают два. Джисон хватает собранные яблоки со стола — будто знали, что они понадобятся ему. Телефон снова пищит. «Сорок минут, и часы приема заканчиваются». Хан кричит, что скоро будет, и гремит железной дверью. Остальные подростки переглядываются.

^^^

В носу опять поселился запах медикаментов. Люди в халатах, масках ходят туда-сюда — всё превращается в белое пятно. Чёрные номерки мельтешат перед глазами: 213, 214. Хан проходит в правое крыло. 251. 253. Номер 253.а. Джисон стучит костяшками по дереву, и дверь со скрипом открывается. Шесть кроватей. Всё снова белое — будто обмазали сметаной. Минхо около окна: сидит, разглядывает что-то в ноутбуке. — Йоу, душнила, форточку бы открыл, — Хан садится на скрипучую кровать. На тумбу кидает яблоки в целлофане. Минхо туда же убирает ноутбук. — Пришёл? — Ну, чисто теоретически, не только твоя неуклюжесть виновата в этом, — Джисон кидает взгляд на перебинтованное колено и загипсованную кисть. — Как голова? — Как и раньше. — Эх, значит тебя так и не смогли вылечить? — Мелкий, договоришься же. Хан поднимает руки вверх в примирительном жесте. Смеётся недолго, а потом рассказывает о новых дисках, привезённых отцом Феликса, и о том, что Чан сам пошёл прибираться в игровом. Хан почему-то умалчивает то, что вместо наблюдений за звёздами пойдёт на псевдо-вечеринку у новоиспечённой знакомой — с которой учится так-то с начальной школы. Минхо кивает, рассказывает о вычитанных созвездиях. Говорит ещё, что осенью привезёт с собой телескоп. Джисон очень надеется, что это правда, а ещё Минхо говорит, что хочет взять академ на год, чтобы поднакопить денег и помочь родителям — там какие-то проблемы, но Хан не вникает особо. Старший напоминает ещё, что июнь скоро, намекая на Пегасиды. Джисон кивает, мол, всё хорошо, я и без твоих напоминаний высек это на черепной коробке. Минхо почему-то понимает это лишь посмотрев в глаза, а потом неожиданно говорит, что и остальных нужно позвать с собой. Хан ничего не успевает ответить. В палату врывается медсестра, и говорит, что часы посещения окончены — все «не больные» на выход, пожалуйста. И смотрит ещё так, что это её «пожалуйста» звучит ещё наиграннее. На обратном пути Джисон заскакивает к Чану — проверить, всё ли там хорошо и не нужна ли старшему помощь. Но помощь оказывается не нужна. Не нужна настолько, что Бан Чан выталкивает Хана из дверей, приговаривая, что тот больше смахивает на бога разрушений, чем на безобидного подростка. Джисон что-то хочет ещё сказать, но прерывается таким же наигранным «пожалуйста». Вторым за этот день, между прочим. Стеклянные двери шумно закрываются за спиной Хана. Какая-то непонятная эмоция проскакивает на лице, но тут же сменяется напускным равнодушием и корявой улыбкой. Дома парни также смотрят диски. Только теперь на ковре валяется рассыпанный попкорн, рядом с которым раскиданы несколько бутылок газировки. Джисон ложится на Феликса, устроившегося рядом с Хёнджином. Сынмин шуршит сушёной кукурузой и закидывает ноги на диван. Получается какой-то клубок подростков. Кто под кем, кто на ком — уже, если честно, не понятно. Хвану отдавили ноги, Феликсу кишки, Сынмин вообще оказался прижатым к спинке дивана, а Джисон довольный раскинул руки в стороны, распевая какую-то песню, услышанную по радио. Миссис Ким громко хлопает входной дверью, вместе с этим разговаривая с кем-то по телефону. Удивляется, застав комок детей у себя в зале. Искренне смеётся, наспех прощается с этим «кем-то» и подходит к школьникам. — Вы все вместе решили стать большим перекати-поле? — женщина ставит на журнальный столик тарелочку со свежими ягодами. — Я вам тут полезности принесла, покушайте. Хан первым подскакивает к блюдцу и хватает самую красную клубнику. Морщится от удовольствия. — Ба, который час? — Сынмин подходит к брату. — Почти восемь, а что? Вы куда-то собрались? Джисон округляет глаза — то ли от кислой малины, то ли от услышанного времени. Только через несколько секунд он бежит наверх — дабы переодеть не самые чистые шорты. Спускается сразу, ничего с собой не захватив, кроме мелочи, валявшейся в тумбочке. — Ба, нас в гости позвали. Мы уже пойдём. — Кто хоть позвал? — миссис Ким улыбается, морщинки скапливаются около глаз и носа. — Потом, всё потом. Опаздываем. По подсчётам Хана, Рюджин живёт в соседнем доме от Феликса и Хёнджина — тот самый, который напротив. Цветной такой: там кто-то нарисовал огромное граффити — надпись какая-то и много-много белых голубей. «Красиво, но безвкусно. Такое уже никому не нравится» — думает Джисон, примерно прикидывая год построения этих зданий — 60-е, не позже. Подростки поднимаются на четвёртый этаж. В подъездах на некоторых пролётах пакеты с мусором, пивные банки и шуршащие упаковки. К такому, в принципе, все уже привыкли — почти каждый день видят подобное. Серебряный номерок «42» криво висит на двери. Хан нажимает на старую кнопку звонка, и по ту сторону стены разносится противная трель. Через минуту дверь открывается, чуть ли не сшибая Сынмина, и жёлтый свет выливается на темнеющую лестничную клетку. — Привет, — розоволосая ярко улыбается, окидывая взглядом всех подростков. — Проходите, только вас ждём. Вечеринка, да и сама квартира, мало напоминали Джисону те американские фильмы, которые они иногда смотрели с парнями. Никаких фиолетовых гирлянд, тонны молодёжи и огромного количества выпивки не было. Алкоголь был, конечно, но его было мало, да и было это какое-то дешёвое пиво — но никто не жаловался. Подростков было от силы штук десять — пятнадцать. Джисон даже удивился, когда понял, что некоторых он всё же знает. Был парень, похожий на лисёнка — Хан не помнит, как его зовут, подруга Рюджин, малость агрессивный Чанбин был тоже. На этом познания подростков, пожалуй, заканчиваются. От Феликса Джисон узнаёт, что лисёнка зовут Чонин, а подруга Рюджин — Джису. Также Хан знакомится с улыбающейся Йеджи, сидящей в компании Субина и Кая. А из кухни с криками выбегают Дахён и Наён — они случайно сожгли прихватку и полотенце, пока разогревали готовое мясо. Когда все более-менее стали нормально себя вести — хотя вряд ли так можно сказать, когда почти все в руках держали банки пива. Но всё же. Когда все более-менее стали нормально себя вести Феликс решил, что предложить опять сыграть в мафию будет хорошей идеей. Все почему-то поддержали. Рюджин достала блок самоклеящихся листов, и принялась писать карточки: три мафии, один врач и комиссар, карточка ведущего тоже летит туда. — Пустые карты — карты мирных, — говорит Рюджин. Розоволосая перемешивает бумажки и раскладывает их на полу. Все садятся в круг. Музыку на время игры немного сбавляют, но она всё равно вибрациями отдавала в голову. Джисон от этого морщится: в висках сдавливало, мозг закипал, а в ушах появлялся писк. Рюджин становится ведущей. — Сегодня ознакомительная ночь. Город засыпает, просыпается мафия. Сынмин открывает глаза, сталкиваясь взглядами с синеволосой Дахён и Йеджи — та, которая с лисьим прищуром, как у Чонина. Рюджин просит мафий закрыть глаза, пробуждая полицейского — она издаёт смешок, увидев, что комиссаром стал Хан. — Просыпается врач. Врачом оказывается Чонин — как раз-таки тот самый, который с лисьими глазами. — Отлично. Город просыпается. Вы сейчас, конечно, можете высказать предположения, но они всё равно будут необоснованными, в принципе, не имея логических корней. Но дело ваше. — А ты можешь говорить не заумным языком, а как обычно, — подкалывает подругу Джису. Розоволосая отчего-то краснеет. Игра продолжается, когда все подростки вдоволь накричали чужих имён, в попытках вывести мафию на чистую воду. Глупость, конечно, но хоть сидели не в тишине. Джисон только в этом смысла не видел: смотрел, как все друг на друга переводят стрелки. — Так, ладно. Город засыпает, — Рюджин хлопнула в ладоши, призывая всех замолчать и закрыть глаза. — Мафия просыпается и делает выбор. Хорошо. Комиссар, просыпайся. Джисон, гонимый чувствами ясновидения — на самом деле, просто работает рандом, кивает на Сынмина, получая положительное покачивание головой. Хан широко раскрывает глаза. — Полицейский прекращает выкатывать глаза и засыпает. Врач под вечер решает всех подлечить. Ау, просыпайся. Окей, все просыпаются. Хан взглядом окидывает подростков, в попытках понять, кого легче всего убедить примкнуть к группе «Сынмин мафия». Феликс, сидящий слева не кажется плохим выбором. — Сегодня убили Феликса и вылечили Джисона. Теперь можете устраивать переговоры и убирать кого-то одного. Хан в мысленной бумажке вычёркивает имя Феликса. Теперь убедить кого-то будет немного сложнее. Пока он присматривается ко всем, в него уже летит обвинение от Дахён. — Хей, почему ты молчишь и только всех рассматриваешь? Ты мафия? — Это не я, — Джисон только после произнесения этой фразы понимает, что звучит это максимально глупо. Любой может так сказать. — Почему ты решила, что это я, а не Сынмин? — Сынмин тоже считает, что это ты. — Но это правда не я. Словесная перепалка длится ещё несколько минут, пока Рюджин не стукнула по линолеуму ладошкой. Все уставились на неё. — На счёт «три» выбираем мафию: раз, два, три. Почти все указывают вразнобой: кто-то голосует за Джисона, кто-то — за Сынмина, некоторые вообще выбирают тихо сидящего Хёнджина и Кая. — У Сынмина и Джисона равное количество голосов. Мы можем проголосовать ещё раз или пропустить и играть дальше. Количество голосов остаётся равным. — Хорошо, тогда вскрывайтесь оба. Начинается вторая ночь. Город остался без одной мафии — это радует всех мирных, и без комиссара — на руку мафии. Когда просыпаются мафии, Феликс и Джисон демонстративно охают, тут же получая летящую от Рюджин подушку. — Вторая ночь прошла, все могут просыпаться. Сегодня убили Кая. Вылечили Чанбина. Начинайте очередное голосование. Время шло медленно — почти по десять минут все обсуждали возможных мафий. За ещё несколько ночей из игры выбыли три мирных жителя. — Хорошо, в игре остались две мафии, врач и два мирных. Город засыпает, просыпается мафия. Йеджи и Дахён переглядываются, а после указывают на Чонина. — Просыпайтесь. Это так утомительно, надо было писать больше ролей, — Рюджин тяжело вздыхает. — Всё опять одно и то же, убили лисёнка, вылечили Чанбина. Чонин вскрывается и, о боже мой, является врачом. В принципе, дальше играть смысла нет: два на два. Выберете мафию сейчас — кого-то одного ночью так и так убьют, и мафия выиграет. Вскрываемся: Йеджи, Дахён и Сынмин были шайкой мафий, и они победили. Всех, кроме Хёнджина и Чанбина поубивали, но, вероятнее всего, мафия и дальше продолжит свои побои. Спасибо за внимание, теперь мы можем сыграть во что-нибудь, где не надо думать. Музыку включают чуть громче. Рюджин идёт в сторону кухни и приносит целое мясо, которое не пытались спалить Дахён и Наён. Подростки разговаривают, шутят, смеются. Громкие звуки разрезал крик Хана. Джисон орал: истошно так, будто его только что выпустили в космос без кислорода — хотя, в таком случае он не смог бы издавать и звука. Ладно, как будто его только что запустили к дикому льву в клетку и оставили один на один — в этой ситуации, наверное, Хан бы тоже помалкивал. В общем, его будто засунули в ситуацию, в которой он бы кричал, не боясь навредить своей жизни. А, да, примерно, как сейчас. Наверное, от смеси громких звуков не оглох только Сынмин — жить с таким братом быстро приучаешься: наушники и плеер всегда лежат в карманах, а мало ли что. Сейчас этим «мало ли чем» был огромный чёрный паук с двумя бежевыми полосками на спине, который мирненько полз по белой стене с наклеенными флуоресцентными звёздами. Рюджин с доброй насмешкой — насколько это вообще возможно, посмотрела на Джисона, и подошла к членистоногому. Девушка аккуратно поместила чёрный комок в бумажный стаканчик и направилась к входной двери. — Там темно уже, Рю, — за розоволосой побежала Джису. — А, спасите, паук! — тихо передразнивает брата Сынмин. — Серьезно? — Отвали, — Хан уставился на цветную стену, по которой несколько секунд назад полз паук. — Они стрёмные, а ещё у них эти пушистые лапки. Хер знает, куда решит заползти. — Боишься безобидных паучков? — шутит Хёнджин, попивая пиво из банки. — Посмотрел бы я, как это безобидное создание залезает ночью тебе в глотку. Вряд ли бы ты также лояльно к ним относился. Железная дверь вновь хлопает. Девушки возвращаются в комнату. — Надеюсь, ты не убрала его на лестничную клетку? Джисон из твоей квартиры тогда вообще никогда не выйдет, — Хван продолжает прикалываться. — Мы вынесли его на улицу, — говорит Джису. Солнце совсем спряталось за горизонт — теперь двор освещают только жёлтые фонари, на которые слетаются мотыльки. Где-то за домами лают собаки, кошки громко шипят, а под окном слышны чужие пьяные голоса. Джисон садится у окна, смотря, как небо затягивается тучами, почти полностью скрывая красный огонёк самолёта. «Сегодня и так не вышло бы посмотреть» — думает Хан. Почему-то эта мысль о метеорном потоке стала основой для продолжения раздумий. Глупых, конечно, но Джисону они кажутся правда важными: как полёт человека в космос, обнаружение вакцины от рака и всего такого, о чём говорит каждый взрослый, когда их спрашивают о мечте. В носу оказывается запах медикаментов. Хану кажется, будто он прямо сейчас стоит у двери палаты, за которой находится Минхо — который с лёгким сотрясением, сломанным средним пальцем на левой руке, и у которого выбита коленная чашечка. Минхо, который ещё обещал посмотреть сегодня с Джисоном Боотиды. Хан порывается пойти на улицу, куда-то забрести — в больницу, желательно, вспоминает, что Минхо говорил о еде. Но мысли путаются в музыке, городе, неспящих птицах. Из приоткрытой фрамуги дует летний ветер: он не пробирает до костей, как делал это в мае, но немного поёжиться тоже заставляет. Становится пасмурно. Наверное, завтра будет дождь.