Аквариды

— Не больше десяти человек, дом оставить на месте и ничего не разбивать, — наставляет миссис Ким, стоящая у порога с небольшой сумкой в руках. — И чтобы завтра полы были отполированы, а окна все целые. Мне хватило вашей комнаты. Бэма покормить три раза. Если придёт Малышка — её тоже. Деньги сами знаете, где. С этими словами женщина целует каждого внука и, для строгости погрозив пальцем, хлопает железной дверью. Джисон расслабленно выдыхает, будто до этого держал на себе огромный барак. Сынмин же наоборот, настороженно смотрит на брата, ожидая, когда же тот скажет о своей задумке. Джисон раскладывает все карты через двести сорок девять секунд. Рассказывает и о просьбе Рюджин, и о дате дня рождения — сегодня, а ещё говорит, что будет, минимум, человек двадцать. Ким закатывает глаза и говорит: — Нам пиздец от бабушки, ты знаешь? — Знаю, — Сынмин еле успевает договорить, Хан уже изображает болванчика. — Именно поэтому мне нужна твоя помощь и тактика, по которой ты — самый непьющий в мире человек, будешь следить за тем, чтобы никто не разгромил сие прекрасное строение. — А ты, значит, будешь отдыхать и жить в своё удовольствие? Не, чувак, так не пойдёт. Заварил кашу — тебе и убирать комочки. С этими словами Ким идёт в зал и эпично переваливается через спинку старого дивана. В воздух взмывает тысяча — а то и больше — пылинок. Давно пора вытряхнуть всю старь из мягкой обивки. Джисон падает рядом и глазами, обещающими всё-всё-всё, смотрит на брата, как на Иисуса. Сынмин на это только хватает пульт, застрявший между сидением и спинкой, и включает яркие картинки. Бездумно листает двадцать каналов, а потом с сожалением отбрасывает чёрный переключатель на столик, потому что ничего путного нет: убийства, интриги, расследования. Лучше бы телепузиков включили. Мельтешащая на экране картинка, хмурый Сынмин, и Джисон, заглядывающий, кажется, в самую душу. Ковыряется там, по своему желанию расставляет наполнения, а потом мило так, будто не сам всё там настроил, лепечет. — И всё же, поможешь? Ким понимает, что не сможет отказать, и медленно кивает, понимая, на какое дерьмо себя обрекает. Кажется, он даже не догадывался, что масштабы всей анархии перерастут максимально вообразимую. Но пока представлять ничего не хотелось, тем более, когда в дверь кто-то очень громко стучит — выломят же вот-вот. И Джисон с места подрывается, распахивая входную дверь. Чуть не сбивает улыбающихся Феликса и Хёнджина, правда, зато у обоих в руках по две крафтовых коробки из которых торчат всякие цветастые украшения. На шее огненного болтается ещё и гирлянда. Джисон думает, что неплохо было бы повеситься на такой: и смех, и грех. А потом отходит от прохода, позволяя друзьям забежать в просторный дом. Коробки валятся на пол: из них прыжками, скачками сбегают сдутые шарики, серпантин, растяжки и прочая хрень, похожая то ли на огромное конфетти, то ли на какие-то объемные гофрофигурки. Сияющий изнутри Феликс начинает светиться ещё и снаружи, потому что зажигает цветастые огоньки. Красный, зелёный, жёлтый, синий скачут за солнцем, перепрыгивают на телевизор, Сынминовы ноги, и преследуют Бэма, бегающего по дому с высунутым языком. Огненный скачет следом, на ходу кидая светящиеся огоньки в Хёнджина. Джисон, сидя в позе лотоса, разбирает украшения: примерно прикидывает что и куда они будут лепить. — Погнали на речку, — Феликс еле дышит: он носился по всему дому, и, наверное, разрушил что-нибудь на своём пути, а потом присыпал блёстками, будто это что-то исправит. — Август скоро. Все почему-то соглашаются. Хан отбрасывает переливающиеся ленточки в стороны и скачет вслед за друзьями, не выключая шелестящий телевизор и мигающую гирлянду. Бэм несколько раз жалобно скулит, когда ему настоятельно рекомендуют оставаться дома — закрывают дверь на ключ. Над речкой летают стрекозы, жужжат и гоняются за бабочками. Подростки бросают велосипеды около воды и, стянув футболки, залезают в тёплое течение. Пауты и слепни кусают в руки, спины, но школьники счастливо улыбаются и плещутся нагретой водой. Хан разводит руки в стороны, окатывая Феликса брызгами. Громкий смех прерывается скрипом тормозов. Подростки оглядываются и замечают около берега кудрявого брюнета. Пока Джисон пытается вспомнить, где встречал этого парня, Феликс уже пандой повисает на школьнике, чья одежда стала полностью сырой. — Привет, Чанбин, — кричит из воды Сынмин. И у Хана в голове что-то щёлкает: точно, это тот самый Чанбин, который был тогда у Рюджин, да и на пикник они ходили вместе. Выходит, у Джисона проблемы ещё и с памятью. Со говорит, что проезжал мимо, но услышал громкие голоса и решил посмотреть, что вообще тут происходит. Видимо, не ошибся. Подростки лежат на песке, в попытках высушить мокрую одежду. Солнце, кажется, прожигает дыру в груди. Джисон накрывается футболкой и закрывает глаза, подставляясь тёплым лучам. Рядом сидел Хван. Хёнджин складывал созвездия, пока Феликс беспокойно спал на его ногах, растянувшись всеми конечностями, будто бы он был солнцем. Он им и так был — затмевал огромную звезду, изредка прячущуюся за облаками. Приятную тишину нарушает скрип тормозов. Второй за десяток минут, между прочим. Джисон не открывает глаза — прислушивается только к голосам. Лицо накрывается чьей-то тенью: видимо, этот «кто-то» стоит совсем рядом. Хан едва щурится, чтобы себя не выдать, но ему в лицо уже летит белая панамка. — Так и знал, что ты не спишь, — на Джисона падает тяжёлое тело. Парень напротив по-лисьи щурит глаза и ярко улыбается. Обвивает тело Хана, будто ленивец, и сопит в шею. Светлые волосы щекочут нос, выбивая раздражённый чих. Джисон обнимает в ответ и закрывает глаза, вновь погружаясь во что-то цветное и неизведанное. На этот раз, пожалуй, очень даже известное. Перед глазами крутится та самая поездка за город. Он, правда, почти ничего не помнит с того дня, но мозг сам рисует выдуманные ситуации. Небо снова рассекают светящиеся звёзды, а старший что-то быстро зарисовывает. Хан чувствует себя, как в кинотеатре: и себя видит, и Минхо. Пока Джисон — из выдумок — спит, Джисон — наблюдающий — рассматривает всё вокруг. Выглядит настолько реалистично, что даже не верится, что это всё нарисовано его воображением. Только вот, Минхо выглядит немного иначе, что ли: волосы светлее, да и кажется, будто он на пару лет старше. Что уж тут говорить, если сам Хан другой: брюнет, да ещё и в очках. Где это такое видано? На зрение он никогда не жаловался. В любом случае, от созерцания его отвлекают тихие голоса. — Как думаешь, удастся встретиться на рождество? — старший широко улыбается, а сердце Джисона от этого трепещет. Минхо никогда ещё не был таким реальным, что ли. — Сынмин обещал приехать. Говорил, что его друзья тоже были бы не против познакомиться. — А как твоя мама на это смотрит? Всё вдруг слишком резко останавливается. Осознание накрывает с головой: этого не было, это просто выдумка Хана. Всё слишком далеко зашло. Джисон резко открывает глаза и тяжело дышит, губами хватая воздух. Чонин, уже лежащий рядом, обеспокоенно смотрит на парня. Хан ничего не понимает. Вот совсем ничего. Он не понимает даже то, где он сейчас находится: спиной чувствует сырой песок, но перед глазами видит ночное небо и яркие глаза Минхо — глаза незнакомого Минхо. Тот продолжает что-то шептать: о звёздах, рождестве, подарках и матери. Джисон понимает, что это какое-то наваждение. В голове набатом отдаёт «матьматьмать», а в ушах, наперекор этому, стоит дикий свист, перебивающий всё, кроме этого жалящего «мать». Второй раз он открывает глаза уже будучи в сидячем положении: Сынмин трясёт его за плечи так сильно, что голова ходит туда-сюда болванчиком, будто вот-вот оторвётся, как у старой плюшевой игрушки. Хан встречается с обеспокоенными глазами. Опять. Позвоночник неимоверно болит — тут же рассыплется, если его сейчас отпустят на песок. Но Ким не отпускает: наоборот прижимает к себе, держа за волосы. Обнимает так крепко, словно Джисон вот прямо сейчас исчезнет или куда-нибудь уйдёт. Но Хан, вроде, никуда не собирается. Плечи у Сынмина уже сухие: нагретые солнцем они слишком сильно контрастируют с холодным Джисоном. Но подросток расслабляется в объятиях брата и осветлёнными волосами прижимается к оголённой коже. Сердце стучит в аритмии — Хан пока не сильно понимает, чьё: собственное или Кима. Остальные подростки сидят тихо. Джисон чувствует затылком их прожигающие взгляды. Первым не выдерживает, как всегда, Феликс: подбегает и загребущими руками обхватывает обоих братьев так сильно, как только может. Щурится ещё — вот-вот заплачет. Хан бубнит, что всё, вроде, хорошо и они могут не распускать тут нюни, но его никто не слушает. Они вновь превращаются в огромный комок, из которого торчат руки и ноги — не понятно, что кому принадлежит. Чуть не скатываются в воду, но Чанбин их вовремя тормозит. Перекати-поле распадается на соломинки. Джисон, хрустнув затёкшим позвоночником, встаёт с песка и натягивает чью-то майку — по размерам, она принадлежит Хвану. Подросток хватает свой велосипед и видит небольшой венок, висящий на багажнике. Хан берёт его и накидывает на взъерошенные волосы, сталкиваясь с прищуром Чонина — он всё это время переплетал между собой сияющие ромашки и пушистые одуванчики. Небольшой ветер надувал широкую безрукавку: щекотал позвоночник и пересчитывал рёбра. Над головой кружились, порхали, пересчитывали подростков цветные бабочки. Джисон наблюдал за ними: наблюдал за тем, как они рассекали небо своим незамысловатым танцем, а потом исчезали в лесу, стоило парням выехать на огромное поле. Хан крутит руль: виляет по примятой траве, одной рукой разгоняя насекомых вокруг. Он всегда такой: взбалмошный, громкий и сияющий. Наверное, иногда он сияет даже сильнее Феликса, но Хёнджину об этом знать не стоит — ещё петицию будет оформлять. Но сейчас Джисон правда светился. Сынмин это видел — единственный, пожалуй, из всех друзей. Видел, как брат сияет, светится изнутри: обычно так бывает при столкновении двух планет. Хан, разве что, от радости не подпрыгивает — только из-за того, что едет на велосипеде. Выкрашенная калитка громко скрипит. Велосипеды валяются на тротуаре: их уже облепили шмели и стрекозы — всё из-за маниакальной зависимости Чонина от цветов. Радостный Бэм нападает на ноги подростков: лижет, кусает, играется с кедами. Чанбин подхватывает довольного щенка на руки и укачивает, как ребёнка, пока все остальные смеются. — Его надо оставить на улице, — предупреждает Хан, заходя домой. — Будем украшать зал, а он всё сорвёт. Со напоследок гладит Бэма и выставляет за дверь, жалобно глядя в глаза Джисону. Хан мотает головой и берёт горящие огоньки, прикидывая, куда их прикрепить. Решает, что над входом в зал им самое место: они, правда, свисают сильно и каждый раз проезжаются по голове, но так даже лучше. Вдобавок к провисающей гирлянде, над кухонным проходом клеится растяжка «с днём рождения», чтобы со входа было сразу ясно — у кого-то именины. Выглядит немного дерьмово, учитывая, как косо прикреплена часть Хёнджина, и как низко наклеил ленту со своей стороны Феликс. Сынмин решает, что «и так сойдёт», и машет рукой, чтобы друзья принимались за другие украшения. Джисон уже схватил в руки бумажную 3д фигурку единорога и привязал её к люстре — откуда она взялась у Феликса, он решает не спрашивать. Серпантин накидывается на небольшие — и большие тоже — цветы, а каждая из стен прихожей и зала украшена шариками: по два на каждой — больше не было. Чонин, как младший, занимался самым важным — втыкал в телевизор и искал, что посмотреть. Нашёл только стрёмный фильм с Ди Каприо, «Крутых Бобров» и пару-тройку каналов с псевдо-судом. Оставили, конечно, бобров. Тут даже сравнивать стыдно было. Радостный Джисон прикрепляет последний цветной шарик с белой надписью и падает на диван. Чанбин громко кричит, будучи придавленным, а Чонин тихо смеётся из угла. Феликс и Хёнджин стянули подушки со спинки и теперь с усмешками наблюдают за друзьями. Сынмин вообще ютится около телевизора с кружкой горячего чая — из воздуха, что ли взял. Джисон более-менее устраивается — скорее всего, менее: Со всё ещё негодует, но уже в меньшей степени, потому что Хан, продолжающий лежать на нём, отдал пакет с печеньем. Золотые стрелки настенных часов трещат на всю комнату: тик-так, тик-так. Джисон бы с радостью кинул в них что-нибудь, чтобы они заткнулись навеки, но, в таком случае, он получит от бабушки, а этого не хотелось никому. Часы ещё эти, будто начали тикать громче, словно на зло подростку. Скоро глаз Хана будет дёргаться в такт, если эта тишина не прервётся. И она прерывается. Не сразу, конечно, но через полчаса терпения, Джисон всё же получает своё — в дверь сильно стучат и, не дожидаясь хозяев, врываются в дом. Сынмин поднимается с пола, чтобы посмотреть, кто так рано к ним притащился. — Привет, малышня, — говорит Бан Чан, ставя небольшую магнитолу на тумбу около двери. Минхо заходит следом: тащит пакеты на кухню, а потом очень долго-долго гремит в холодильнике. Никто ничего не понимает. Джисон переглядывается с Сынмином и, получив кивок, вскакивает с дивана, направляясь к Ли. — Что вы купили? Хан подходит к холодильнику, около которого всё ещё стоит старший, и пытается что-то высмотреть через спину. Минхо закрывает дверцу и натыкается на чужие глаза: Джисон почему-то не отходит. Самому бы было интересно, если бы кто-то рассказал, почему. Старший меняется во взгляде и выжидающе смотрит. — Отойти не хочешь? — Что вы купили? Не договаривались же. Хан всё же отходит. Садится за стол и смотрит, как Минхо хозяйствует у них на кухне: мясо туда, овощи сюда. Джисон думает, а куда ему деваться — наверняка, старший тоже должен это знать. А ещё он не умеет контролировать свои мысли — это тоже следует всем знать. — А мне куда? — Чего? — Ну, ты тут всем так умело орудуешь, будто у себя дома. Мне куда прикажешь деваться? Минхо вздыхает: тяжело так, будто Хан был самым неподъемным грузом. — Будешь много болтать — на улицу выставим, как собаку. Яблоки рвать и песни распевать под окнами будешь, пока взрослые люди будут готовить вам еду на вечеринку. — Господи Иисусе, ты старше меня максимум на три года, не обольщайся, — Джисон закатывает глаза и стаскивает со стола купленное яблоко. Не моет и сразу откусывает хрустящий фрукт. — И вообще, зачем что-то готовить? Можно было просто заказать еду по телефону: раз-два и приехала. — Сейчас ты лишил вас нескольких кусков шарлотки, — Минхо кивает на руки школьника подбородком и, пока тот хмурится, выхватывает яблоко, пародируя. — И вообще, легче что-то приготовить, чем есть полуфабрикаты всё лето. Старший откусывает яблоко, морщится и возвращает зелень обратно Хану. Подросток замечает, что на гарнитуре около раковины стоит небольшая коробка. Конечно, пройти мимо — нельзя, поэтому Джисон быстро, пока Минхо достаёт нужные ингредиенты, поднимает белый куб. Небольшой торт: буквально на человек пять-семь. Он зелёный — не такой яркий, как трава, но не такой тёмный, как ил — и украшен свежими ромашками, а в центре надпись корявая «hp brth» белым кремом. — Любопытства тебе не занимать. Лучше бы в учёбе таким рвением не ограничивался. — А у меня даже такого рвения к учёбе нет, — Хан показывает язык, и радостный скачет обратно в зал к друзьям. Бан Чан уже говорит, что бабушка парней попросила его тоже быть здесь: а мало ли что эти подростки могут вытворить без присмотра. И единственный, на кого она может положиться без зазрения совести — Чан. Старший и Минхо с собой притащил: они бы и так пришли, и без просьб миссис Ким. Джисон без присмотра и пустой дом — вещь убийственная (и убивающая, наверное, тоже). На часах маленькая стрелка уже почти нагнала шестёрку. Рюджин сказала, что они придут не раньше семи. Джисон вспоминает и о том, что стола для еды, которую готовит Минхо, у них нет, поэтому Хан решает, что есть они будут ходить на кухню, либо, что менее культурно, ставить все тарелки на пол — не этому их учила бабушка, уж точно не этому. На кухне всё ещё брякает посуда. Феликс поднимается с подушек с радостными криками о том, что он тоже готов помогать готовить. Что странно — Минхо не прогоняет его. Спустя полчаса по дому уже витает запах печёных яблок. Феликс что-то радостно напевает. Ещё спустя минут двадцать всё готово. В зал заходит радостный огненный: падает на ноги Хёнджина и рассказывает, что они приготовили. — В общем, Минхо показал, как он готовит шарлотку и говядину. Получилось вкусно, кстати. Правда мы там немного замарали тюль. Хан метает в друга недовольный взгляд: наверняка, будь он волшебником, это были бы ножи или мечи. Но он не умеет колдовать и Феликс, в какой-то степени, очень этому рад. Сынмин, правда, тоже не выглядит довольным. Накричать друг на друга им не даёт стук в дверь. Хан закатывает глаза: в какой раз за этот день кто-то хочет выломать им дверь? Железо не перестаёт дребезжать от ударов, поэтому Джисону приходится идти впускать знакомых. Опять. Громкая музыка, смех, крики. Кто-то танцует посреди прихожей, держа при этом баночку дешёвого пива — спасибо Рюджин. Еда, кстати, как и предполагал Хан, стоит на полу около телевизора: не самое лучшее место, зато удобно. Кто-то порывался пойти на второй этаж, но Сынмин, будучи тем самым «трезвым чуваком, охраняющим дом», спокойно попросил развернуться и сидеть на первом. Ну, как спокойно. — На второй этаж — ни ногой, иначе сверну калачиком и спущу с лестницы, — в ответ, конечно, получил громкий хохот, который, к слову, длился не так долго. — Бан Чана попрошу. Джисон, сидящий на диване и наблюдающий за происходящим, свободной рукой показал большой палец и оскалился. Минхо сидел рядом, поэтому тоже смотрел на Кима. — Как думаешь, когда ему это надоест? — Через, — Хан сделал вид, что смотрит на наручные часы, которых, в принципе, нет. — Три, два, один. Хмурый Сынмин машет рукой и, плюнув на всё, подходит к столу, хватая жестяную банку. Ли удивлённо смотрит на Джисона: наклонил голову вбок, да ещё и брови поднял. Вылитый попугай. — Я уже привык. Подростков много. Их значительно больше, чем было тогда у Рюджин. Джисону кажется, что он вообще тут никого не знает: что уж тут говорить, если он также себя чувствовал тогда в гостях. Кажется, здесь собралась вся их параллель. «Они что, правда все друг друга знают» — удивляется Хан. Джисон пытается хоть приблизительно подсчитать, сколько людей здесь ютится, примерно рассчитывая на масштабы пиздеца. Сбивается на двадцати семи. Голова на спинке дивана так хорошо покоится: вставать уж совсем не хочется. Но пьяная — совсем чуть-чуть — Рюджин встаёт на стул и стучит вилкой по пластиковому стакану. Может, не чуть-чуть. — Хей, хей! Сделайте музыку тише, — какой-то школьник почти полностью убавляет звук. — Сегодня у Джису день рождение! Хей, Су, иди сюда, — дождавшись, когда подруга встанет рядом, розоволосая села на корточки, крепко обняла Чхве и прижалась губами к цветной щеке. — С днём рождения! Вся толпа подхватила крик и громко завизжала, стукаясь жестяными банками. Джисон закрывает ладонями уши и, пытаясь избежать шума, жмурясь, наклоняется в сторону. Когда всё более-менее затихает — прерывается музыкой, подросток открывает глаза, понимая, что на правом плече находится чья-то рука. Минхо приобнимает его и смотрит с каким-то переживанием, что ли. — Всё нормально? Хан не находит в себе сил что-то сказать: неуверенно машет головой и, хватая банку со стола, уходит. В комнате тихо. Через дверь доносится лишь еле слышимая музыка и негромкие голоса. Джисон с ногами забирается на кровать, скидывая на пол одеяло. Из незакрытого окна — и выбитого тоже, дует вечерний ветер. Солнце почти закатилось за горизонт, но небо всё ещё освещается оранжевыми разводами. На подоконнике уже поселилось мошек сто — может и двести. В лесу поют птицы, готовятся к скорому сну, а где-то далеко лают собаки, наверное, из ближайшей — вымершей — деревни. За окном Бэм подхватывает их вой. По лестнице слышны чьи-то шаги. Опять придётся кого-то прогонять. Деревянная дверь скрипит, а по полу растягивается чёрная тень. Минхо хрустит сотой, и из банки на пол вытекает немного светлого пива. — Ну вот, ещё и здесь прибираться, — тихо посмеивается Джисон. Он, делая вид, что чокается, поднимает вверх банку, а затем отпивает противный напиток. Жмурит нос и опять приковывает взгляд к окну. В цветах на клумбах копошатся шмели, пристраиваются на ночлег. У окна уже кружат мотыльки. Минхо поднимает скинутое одеяло и кладёт обратно на кровать. Матрац прогибается. — Слушай, спросить хотел: у тебя бывали светлые волосы? — Светлые? — старший смотрит на Джисона, как на придурка, вот честное слово. — Ну, светлее, чем сейчас. — Да нет, это мой цвет и меня всё устраивает. А что, ваша компашка и меня хочет преобразить? Спасибо, не очень хочется лишиться волос. Хан закатывает глаза и бьёт кулаком по плечу. Тихий смех прерывается музыкой с первого этажа: видимо, кто-то из школьников прибавил звук. Джисон прижимается головой к стене, разглядывая старую люстру с лепестками: к ней на ниточки привязано несколько бумажных журавликов и звёздочек. Хан помнит, как они с Сынмином — года три назад — старательно складывали их на школьном кружке. Джисон тогда нечаянно порвал у брата несколько журавлей — вот и пришлось возмещать ущерб. Правда, теперь бумага почти полностью выгорела на солнце, и от цветастых розово-зелёных птиц остались только тусклые тельца. — Как думаешь, до скольки это продлится? — Минхо косится на задумавшегося подростка. — Не раньше полуночи, наверное. — У вас столько книг, — старший поднимается с кровати и подходит к навесным полкам на противоположной стороне комнаты. — Сынмина, наверное? — Ага, я такую чушь не читаю. Гарри Поттер круче. Слышал, в июле вышла шестая часть: «Гарри Поттер и Принц-полукровка». — Это про мальчика в очках со шрамом-молнией? — Ты не читал? — пустая банка падает на пол, когда Джисон вскакивает и подбегает к Ли. — Я не читаю такое. Не люблю фантастику и магию, — Минхо ставит несколько энциклопедий на полку и жмёт плечами. — Ты пропускаешь всё самое интересное. Не говори, что ещё и «Звёздные войны» не смотрел. — Хорошо, не буду. Хан хрустит челюстью, хватается за скулу от боли, разве что, не падает только. Уму непостижимо, что Ли не знает об этих двух легендах. Джисон решает, что когда-нибудь он просто обязан посвятить старшего в чудесные миры Джорджа Лукаса и Джоан Роулинг. Но пока в комнату врывается Сынмин и говорит: — Там все играть собираются. Вы идёте? Игра самая, что ни на есть идиотская: лишь бы напиться и ничего завтра не помнить. — Надо две команды по два человека, — Рюджин размахивает руками из стороны в сторону, как мельница. — Пусть выберет именинница. Чхве подходит к подруге и шепчет той что-то на ухо. Розоволосая тянет губы в пьяной ухмылке и радостно кивает. Перекрикивая музыку говорит: — Команда Минхо и Йеджи против меня с Джисоном. Хан понимает, что сейчас его буквально заставляют напиться до беспамятства. Этого он хотел меньше всего, но понимает это только когда уже стоит перед кухонным столом — что он вообще делает в зале? — с пластиковым шариком для настольного тенниса — а это вообще откуда. — Перед броском говоришь, в какой стаканчик кидаешь. Попадёшь — засчитывается, нет — бросает другая команда. Играем по одному броску за раунд, — правила объясняет высокая блондинка: её Хан видел впервые. — Средний в третьем ряду от центра. Джисон попадает. Пьёт Минхо: перед этим ещё посмотрел так, что у младшего по рукам пошли мурашки. Не хотел бы он ещё раз лицезреть это. Рюджин кидает плохо — это Хан выяснил после двух следующих раундов. Чего не скажешь о Йеджи. Она будто была создана для этой игры — Шин каждый ход выпивала пиво. Под конец игры, из оставшихся четырёх стаканов пил Джисон — по просьбе розоволосой, которая ссылалась на то, что чувствует себя плохо, и, если выпьет ещё — точно не добежит до раковины. — Последний, — с усмешкой говорит Минхо. Правда, промахивается. И Хан чувствует, что специально. Старший даже не собирался попадать: кидал на отвяжись, будто знал, что не закинет. Джисон хмурит брови и берёт оранжевый шарик в руки. У другой команды осталось два стаканчика: выиграть их можно, только если бросить с отскоком от стола. И парень бросает. Почти даже попадает, но на стол приземляется Хёнджин. Всё содержимое стаканов летит на ковёр — как и сами пластиковые тары, конечно. У Хвана рассечённая бровь, ссадина на скуле и порванная Сынминова футболка — любимая, между прочим. Ким такое точно не простит. Джисон смотрит на коридор, облепленный подростками, замечая около входа знакомую тёмную макушку. — Ты не попутал ничего? — Хёнджин резко предплечьем чешет нос и незаметно кивает Хану. — Какого хера вы тут забыли? Хочешь ментов вызову? Перед глазами всё плывёт, от нескольких стаканов пива, но Хан, бегущий по лестнице, понимает, что друг блефует — никаких копов в их доме быть точно не должно. Как минимум, из-за Чанбина. Как максимум — у Чангу и там дружки имеются. Дверь в комнату заедает, но после удара плечом замок слетает, как от лома. Бита закатилась к стене, поэтому приходится вставать на тумбу — стул весь завален грязной одеждой. На первом этаже полная анархия: половина школьников смотались от греха подальше — неплохо, кстати; остальная половина пыталась слиться со стеной — это не получилось, лучше бы валили. Йеджи отчего-то продолжала стоять около Хвана. Перемотала руку бинтом — она всегда их с собой носит? — и собрала волосы в хвост. Рюджин и Джису наоборот отошли подальше от коридора: спрятались в зале около окна, куда вряд ли кто-то сунется. Больше никто не разговаривает. Поредевшая шайка Чангу опять бежит первой: Сынмина хватают за ворот футболки — вторая из любимых, между прочим. Феликс опять схватил в руки самую неподходящую вещь — напольный торшер, и преспокойно бьёт им незнакомого блондина. Хёнджин хватает Чангу за грудки и с размаху кулаком прописывает в челюсть. Джисон крепче держит биту — на самый крайний случай. Этот самый «крайний случай» наступает, когда в их дом вваливается ещё с десяток подростков — и не только. Кажется, здесь не останется ни одного живого места. Завтра они точно получат от бабушки. Слышится хруст костей — Хан очень сильно надеется, что это не кого-то из друзей. Джисон закрывает дверь в зал, куда сбежались все оставшиеся подростки, и идёт на помощь к Сынмину, которого бьют двое. — Эй, не учили, что один на один? Пока незнакомые отбросы поворачиваются, Хан битой проезжает одному по коленям. Ким не ждёт и разбивает о голову второго фарфоровую вазу. Псевдо-мясорубка приостанавливается через минут пять, когда Минхо и Бан Чан выкидывают на крыльцо тринадцатого побитого подростка. — Валите-ка вы отсюда, пока я правда не вызвал копов, — предупреждает Ли, демонстративно размахивая телефоном перед лицом Чангу. И школьник правда уходит. Джисон думает, что это ненадолго, конечно, но разрушений им на сегодня хватит. Весь алкоголь из организма только так выветрился. Друзья переглядываются между собой: лица немного побиты, но выглядят куда-лучше, чем в прошлые разы. Йеджи вообще без ссадин. Сидит себе преспокойно на полу и разматывает бинты, из волос убирая остатки еды. Хан говорит всем расходиться. — Может, вам помочь? — предлагает Рюджин, выходя из «укрытия». — Мы сами разберёмся. Минхо скалится: притворно так, будто его вот-вот вырвет от этого разговора. Джисон вообще не понимает, как старший здесь оказался, когда ещё пару секунд назад что-то обсуждал с Чаном. Шин понимающе кивает и, подмигнув, утаскивает подруг из дома. Железная дверь со стуком хлопает. Сынмин проворачивает ключи — не хватало им ещё каких-то гостей на ночь глядя. Часы показывают уже полдвенадцатого. Хан оглядывает масштабы происшествия, про себя оценивая, как долго они провозятся: миллионы, миллиарды часов — не меньше. Несколько разбитых тарелок, запачканный пивом ковёр, сломанный торшер и следы крови на ламинате — наверное, самое безобидное из всех разрушений. Сынмин подметает остатки былого фарфора, Феликс пытается хоть как-то спасти старую лампу, но она остатками разваливается в его руках. Огненный косо улыбается, извиняясь, кажется, перед всеми. Хёнджин таскается с аптечкой, как всегда, в принципе. А Чанбин и Чонин тащат стол обратно на кухню, где ему самое место. Чан на пару с Минхо убирает весь мусор. Один Джисон стоит и пытается понять, за что взяться ему. Решает, что набрать воды для мытья полов — идея хорошая. В ванной на втором этаже перегорели почти все лампочки, оставшаяся тоже вот-вот перестанет подмигивать. Хан убирает швабру из зелёного ведра и хватает его в руки. Мир кружится: сильно, будто подросток на лопастях вертолёта находится, а не дома. Люто начинает тошнить, поэтому приходится жмурить глаза. Через пару минут Джисон пытается посмотреть на себя в зеркало, но чуть не падает, в последнюю секунду цепляясь за раковину. Скатывается на пол и загнанно дышит, будто бежал марафон. Слышит, как кровь в ушах шумит: течёт сначала вниз, вверх, а потом по кругу. Виски опять сдавливает: в глазах всё темнеет, вдохнуть почти не получается. Хан понимает, что даже не может никого позвать — губы словно приклеили друг к другу на клей момент. Сделать вдох не получается, выдох тоже. Выход, кажется, испарился точно также — вслед за корявыми лёгкими, норовящими сломаться. Рёбра стали бетонными: грудная клетка застыла на месте. Наверное, подросток на несколько минут потерял сознание, потому что обнаруживает себя сидящим на кровати. В ногах умостился Минхо, держащий в руках толстую книжку. «И как он только читает в такой темноте?» — про себя удивляется Хан. — Даже панику не навёл? — Очнулся? Возьми салфетки с тумбочки — сейчас кровь носом пойдёт. Джисон хватает тонкую бумагу и прикладывает к лицу. Смотрит на старшего как-то измученно и непонимающе. — Не подумай, что не переживал. Я просто каждый день сталкиваюсь с таким, у отца больные лёгкие — привык уже. — У меня нет этой хрени, как ты её назвал. Хоббит? — Ага, да, конечно, — и тон у Минхо такой беспечный и бессознательный, что становится сразу ясно — ничего не «ага, да, конечно». Скорее всего, наоборот. Хан спрашивает, который час, и с ужасом осознаёт, что маленькая стрелка настигла пятёрки. — Все внизу спят, не кипятись. Никто тебя таким не видел. Минхо уставший — по нему это прекрасно видно, но, кажется, он устал совсем не от уборки или «вечеринки». Старший откидывает книжку на пол: та пролетает несколько сантиметров и тормозит у пушистого ковра. — Сходи в больницу, пока всё более-менее нормально. Нормальным здесь называть абсолютно нечего — это даже неучу понятно. И звучит это так больнюче — хуже, чем, если бы сейчас в сердце Джисона всадили сотню кинжалов и мечей. Даже хуже, чем сотня огнестрельных. Хан понимает, что Ли переживает: серьёзно переживает. И Джисон бы рад послушать, вот только: — Всё же нормально. Так иногда бывает, я уже привык. — Дурак ты. К такому нельзя привыкать. Нос Хана утыкается в чужую тёплую шею. Минхо обнимает крепко: прижимает, будто отпускать больше не собирается никогда. Джисон жмурит глаза, а в темноте видит силуэт ярко жёлтой бабочки с острыми крыльями. «Крушинница» с превосходством подчеркнул бы Сынмин. Но Хан и так знает об этой бабочке — когда-то открыл страничку с ней в энциклопедии брата, правда, тут же захлопнул, потому что наскучило одно только название, но зачем-то запомнил. И почему-то сейчас Минхо ассоциируется именно с ней. У них на крыльях находятся характерные оранжевые точки, а ещё Хан вычитал — за все те несколько секунд — что они живут недели четыре. К этому числу хочется отчего-то, минимум, подрисовать ещё два-три нолика. — Читал про круги Данте? — неожиданно спрашивает Джисон, всё ещё находясь в объятиях старшего. — Мы с Сынмином думали, кто куда может попасть. — Мне кажется, это глупости. — Зато интересно, — Хан пожимает плечами и, отстранившись, удобно устраивает между собой и Минхо одеяло. Смотрит заговорщически и прикладывает указательный палец к губам. Разве что не шипит. — Я расскажу, если ты пообещаешь никому говорить. Это наша тайна. — Уже нет, раз я про неё знаю. — Пообещай. — Ладно, — Ли кивает и протягивает мизинец. Радостный Джисон сцепляет пальцы и тихо хихикает. Прижимает обратно красную салфетку и задумывается. — На первом кругу бы точно остался Бан Чан. Даже, если он и натворил много дерьма в прошлом, о котором мы не знаем, он больше всех достоин быть при Хароне. На второй бы послали Феликса, вот честное слово. Ты не смотри, что он такая булочка с корицей — это только для вас маска. Сынмин бы уже давно был у Плутоса. Переспорил бы там со всеми и остался собой доволен. Я бы с Чонином был на третьем — уж слишком еду любим. Не знаю, почему, но мы решили, что вы с Хёнджином прекрасно спелись бы на пятом. — Ложь. Знаешь. — Она самая, но лишь для того, чтобы пиздюлей не получить. От тебя, в большей степени. — Правильно делаешь. Правду от тебя я слушать не намерен. Лучше уж ври, чем лезвиями проходись. — Чанбин точно был бы заточён в свинцовую мантию. Это ты и сам прекрасно знаешь. — Или ему бы вспороли брюхо. Хан жмурит нос и отмахивается. В голове красочно рисуется картинка выпотрошенных лёгких, кишок и прочих внутренностей. Захотелось блевать. — А я уж думал, ты меня в ледяное озеро пошлёшь, — старший фыркает. Выжидающе смотрит на Джисона и, не получив никакого ответа, кивает сам себе. — Как срослось, кстати? — Док сказал, что коряво. Я сказал — и так сойдёт, мне же им не прямые чертить. — И то верно. Хан кивает и бросает короткий взгляд на руку старшего. Уже без гипса. Видеть как-то непривычно. — Жрать хочется, пиздец. Ты идёшь? — Минхо протягивает ладонь и выжидающе смотрит. Джисон зачем-то хватает руку старшего и встаёт с кровати. Не отпускает даже на лестнице. В прихожей под окном лежат Феликс и Хёнджин. Хан хочет что-то сказать Минхо, но тот зажимает тому рот и тянет обратно к лестнице. — Что такое? — Дай детям полобызаться. — Господи Иисусе, прямо в моём доме? Старший смеётся себе под нос и выглядывает из-за угла. Закатывает глаза и отрицательно мотает. Живот протяжно воет, напоминая о своём существовании. Теперь очередь Джисона хохотать — хрюкать, точнее всего, его смех иначе не назовёшь. Через пять минут это всё начинает надоедать: ни еды, ни сна, ни разговоров. Одни отрицания. Хан, правда только через какое-то время понимает, что остаётся прижатым к стене. Понять-то понял, а вот как теперь обратно перестать об этом думать — вопрос хороший. Решается он тоже сам по-себе, когда Минхо говорит, что уже не может терпеть и его желудок готов съесть даже сырое мясо. Наверное, намёк был на Джисона, но подросток предпочёл не думать и об этом тоже. Не получилось. Зато получилось выйти к кухне, потому что Феликс и Хёнджин, будь они неладны, всё же отлипли друг от друга. Минхо уже рылся в холодильнике в поисках еды, которую можно было бы схомячить. Нашёл только пару пакетиков каши быстрого приготовления и пачку просроченного йогурта. Да, вот именно, что «схомячить». Теперь они точно будут похожи на хомяков, жующих овсянку. — Нет, ну вот додуматься! Чужой дом — ни стыда, ни совести. — Не удивлюсь, если они ещё и подрочить друг другу успели, раз ты так лестно отзывался о Феликсе. — Это мне что, ещё и постельное за ними каждый раз стирать? Старший заливает хлопья кипятком, и накрывает чашки разделочными досками. — Как старая бабка ворчишь, хотя ещё младше меня. — Опять ты с этим дурацким возрастом. И вообще, ну кто в чужом доме-то лобызается? — Хочешь, можем тоже к ним домой прийти и полобызаться? — Что? — Что?