Аквариды

И чтоб родиться звёздам — нужно миллиарды лет

У нас нет времени их ждать

pyrokinesis — веснушки

Странно это, наверное: однажды проснуться от того, что задыхаешься. Даже представить страшно. А Джисону и представлять не надо. Двадцать седьмого июля в три сорок девять утра Хан Джисон не смог сделать и вдоха. Так и отключился в машине скорой, которую вызвал перепугавшийся Сынмин. В палате было отвратительно: белые стены, белое оборудование, белое постельное бельё, противный белый небулайзер, противно давящий на переносицу. И только красная линия скакала по экрану: вверх, вниз, вверх, вниз. Ладно, хоть не останавливалась. Было бы вообще дерьмово. Ломанная. Прямо, как лёгкие Джисона. Хроническая обструктивная болезнь лёгких. Четвёртая степень ХОБЛ. Самая крайняя. Точка невозврата. Так сказал врач в беленьком халатике «на ушко» рыдающей бабушке. Ещё и цену заоблачную проскандировал, как скороговорку: за таблетки, за ингаляторы и за всё про всё. Смотрел с какой-то жалостью и приговаривал, что слишком уж Хан молодой для такого. А Джисона почему-то никто и не спрашивал. Будто он сам хотел болеть этой ХОБЛ. Сдалась она ему, когда сейчас в разгаре Южные Писциды и Дельта-Аквариды, а Минхо обещал сходить вместе. Теперь же старший шатается около палаты: ходит из стороны в сторону и не может найти себе места. А врач успокаивает и просит уйти домой, потому что Джисону сейчас нужен покой. Не нужен ему этот ваш покой. Просто дайте какую-нибудь таблетку и пустите уже. Весь нос медикаментами забит. — Ты как? — Сынмин заходит в палату в семь двадцать девять. Такой же белый, как стены. Нет, не подумайте. Белый тут только Джисон. А Сынмин белый, в смысле, одежда на нём белая: ослепительная футболка и такие же высветленные шорты. Никогда такой не ходил, а тут, как на праздник вырядился. — Лучше бы чёрное надел. — Это ещё почему? — Со стенами бы не сливался. Ты точно тут или я уже сам с собой говорить начал? «Лёгкие мои хороним» — думает Джисон на самом деле. — Не придуривайся. Врач сказал, что тебе нужен покой. Чего болтаешь просто так? — Зачем тогда пришёл? — Бабушка оплатила лечение. А толку-то, думает Хан, оплатила. Всё равно уже ничего не изменить. Год отсрочить? Да Джисон этот год всё так же и будет дурью маяться. На кой ему это всё? А бабушка последние деньги будет отдавать, лишь бы его хромые лёгкие протянули хотя бы до дня рождения. Вот только не надо думать, что Джисон не хочет. Он очень хочет поскорее выбраться из этой пресной больницы, куда даже солнечный свет проникает только в часы приёма. Но насколько бы жизнь в своём выдуманном мире не была прекрасной, всё всегда сталкивается с реальностью. Как, например, со словами доктора: «Четвёртая стадия. С ней большинство не проживают и года». Конечно, в лицо он это не говорил. По крайней мере, не Джисону. Зато говорил его бабушке, стоявшей за дверью. Разговор был подслушан, а какая-либо надежда стала такой же никчёмной, как и лёгкие. — Сколько? — Много. Считать устанешь, — Сынмин не смотрел с жалостью. Вёл себя, как обычно: будто не они сейчас сидят в палате под писк Джисонового пульса. — Что ещё вам сказал док в беленьком халатике? — Не думаю, что тебя это порадует. — Думаешь, сейчас меня хоть что-то ещё может порадовать? Я всё понимаю, Минни, не тупой. — Никого больше не пустили. Они позже заглянут, когда им разрешат. — Неплохо. Бабушка сильно переживает? — Сильно. Одного слова хватает, чтобы сломать рёбра Джисона пополам, пополам и ещё раз пополам, а потом превратить в бежевую пыль и развеять над какой-нибудь мелкой речушкой — Роу-ривер в Монтане подойдёт. Горло изнутри дерёт то ли осокой, то ли крапивой, а в лёгкие будто заливают кислоту: больно и жутко. Хан в голове прикидывает, о каких метеорных потоках на этот год читал. Выть хочется. Это он ещё на следующий год не позарился. А кто знает, на что позарятся его лёгкие не то, что через год — через несколько секунд. Джисону и сейчас дышать больно: нос забит то ли запахами таблеток и сотней лекарств, то ли кровью. — Как там все? — Тебя увидеть хотят. Сынмин выглядит уставшим. Ну, ещё бы, всю ночь не спал и переживал из-за Хана. Джисону даже совестно становится на несколько секунд. Но только на несколько. — Ты же знал, да? Ещё тогда на кухне. — А ты знал, что ты — идиот, потому что молчал? Джисону плохо: внутри что-то разваливается, рушится, как город от Годзиллы. Больше говорить не хочется ничего. Оба брата молчат, пытаясь понять, как выживать жить дальше. Хан пялится на белую стену напротив. Завтра его, наверняка, переведут в другую палату и пялиться он уже не сможет из-за какой-нибудь пожилой дамочки, к которой всегда приходит сын или дочь, а может и оба. В любом случае, Джисон и не против, наверное. В четырёх белых стенах находиться отвратительно — будто заточили в психушку, что не так далеко от истины. Сынмин уходит через четырнадцать минут и пятьдесят восемь секунд молчания. Ровно тогда, когда светлая дверь открывается лечащим врачом Хана. Ровно тогда, когда через эту дверь Джисон видит Минхо. Выглядит старший, разве что, чуть лучше самого подростка — ненамного. Ким что-то говорит старшему и тот, кивнув пару раз — скорее бездумно — уходит следом за закрывающейся дверью. — После полных обследований вас смогут выписать, — Хану, наконец-то, полностью отключают ингалятор. — Через десять минут к вам зайдёт медсестра и отведёт на процедуры. Если всё будет в норме, через два-три дня вас выпишут. — А сегодня никак? Мне очень-очень надо. — Молодой человек, у вас не просто какой-нибудь ушиб. Имейте хоть каплю уважения к своему здоровью. А Джисон имеет уважение только к бабушке. И то, не каплю, а целое море. Так что остальным приходится как-то выживать без его — такого нужного всем — уважения. В любом случае, его скоро отсюда выпустят. Невыносимо.

^^^

Розоволосый Феликс места себе не находит: скачет из стороны в сторону и обдумывает что-то в своей голове. Правда, она трещит по швам, как хлопковая тряпка, поэтому подросток быстро сдаётся, падая на диван около Хвана. У Бан Чана сегодня холодно. Ночью они забыли даже двери закрыть, поэтому морозный ночной воздух пробрался в помещение и спрятался в подушках, дисках, медовых конфетах на столе. Обогреватель не помогает: туда-сюда гоняет воздух, но не прогревает его. Чан приносит из подсобки пару-тройку старых пледов. Накрывает ими всех друзей и, садясь на пол около бездумно лежащего Минхо, включает небольшой телевизор. По высоченному забору карабкается молодой Леонардо Ди Каприо в образе новоиспечённого Ромео. — Опять повтор. Чан смотрит на часы с весёлой божьей коровкой и с ужасом понимает, что стрелки медленно приближают время к четырём. Им разрешили прийти в четверть пятого. Ноги и руки не двигаются. Их будто полили водой, а потом вытащили на лютый мороз — или просто загипсовали. Пальцы немеют то ли от страха, то ли от приближающейся встречи. Феликс опять не находит себе места: скачет, как заведённый и всё время просит быстрее ехать к другу. Джисону даже телефон не дают — плохо влияет на больного. Минхо думает, что никакой Хан не больной: заболевший, приболевший, прихворавший, но никак не больной. Он, может быть, и приболел, но когда-нибудь — желательно быстрее — он выздоровеет. Минхо хотел снова съездить на то просторное поле, на котором непримятая трава приятно накрывала тела и щекотала шею. В мыслях опять поселился младший. Наверное, он там уже прописался: как иначе назвать то, что Ли не может перестать думать о Джисоне каждую секунду своего существования? Он ему даже продукты купил — прекрасно знает, как отвратительно кормят в больнице. Изображение потухает. Бан Чан откидывает небольшой чёрный пульт на диван — тот пропадает в груде подушек и одеял. Божья коровка, разве что крыльями, показывает на четыре часа. Чан ворошит рукой кудряшки и хватает ключи от машины, первым выскакивая из небольшого игрового клуба.

^^^

Джисона выписывают через несколько дней. Между началом августа и Южными йота-Акваридами. Феликса устраивает: — Вечеринка в честь выписки! Мы будем пить, играть и делать абсолютно всё, что ты захочешь. В лицо летят яркие конфетти. Много-много конфетти. Конфетти. Конфетти. Конфетти. Да, так лучше. В руку подростку сразу запихивают банку пива — сделаем вид, что всё окей и ему можно? Минхо не делает. Единственный, наверное, кто против. И, когда остальные достаточно отвлечены от разглядываний выписанного друга, хватает младшего за руку и тащит на второй этаж. — Надевай свою олимпийку и валим. На поле прохладно. В тёмном ночном небе порхают светлячки и мотыльки. Хан смотрит, как крошечная звезда рассекает тёмное небо. Все остальные остаются на месте. — Как думаешь, это больно? Джисон вспоминает, что Уэльс писал: «Когда увидишь над своей головой падающую звезду — загадай желание, и ты будешь счастлив целый год». А потом эта мысль прерывается другой — «падающая звезда может метафорическим предсказать смерть человека, наблюдающего её» — вычитанной в книжке. — Ты о чём? — Как думаешь, умирать больно? Минхо не любил размышления Джисона о жизни. О смерти любил ещё меньше. — Спрашиваешь так, будто я знаю. — Ты на кота похож, а у них девять жизней. — Тогда почему я не могу жить свою первую жизнь? Джисон только пожимает плечами. На поле недавно скосили траву, дней пять назад. И теперь она очень противно колет шею и путается в волосах. В соломе валяется карманный ингалятор, которым изредка приходится пользоваться, чтобы нормально дышать. — Просто чувствую. — Хочешь верить в перерождение? — Надеяться. Хочу надеяться, что в следующей жизни ещё раз встречу всех вас. — К чему такие размышления? Будто завтра умирать собрался. — Я вчера у Сынмина вытащил блокнот из кармана, пока он выходил из палаты. Кто же знал, что мой брат настолько помешан на бабочках. Джисон в голове прокручивает тридцать страниц, на которых одно и то же предложение сокращалось и сокращалось, пока не дошло до двух слов. «Бабочки — Смерть». Хан вспоминает, как Сынмин старался, как можно чаще отгонять бабочек, липнувших к брату. Если так подумать, этим летом их было правда слишком много: в доме, на улице, в волосах и даже в игровом у Бан Чана. — И что там было? — Да так, ерунда какая-то. Что-то об их разновидностях и местах обитания. А ещё о том, что они счастье означают, — Джисон смахивает с волос Минхо неспящую крапивницу. «Не» — добавляет мысленно. — И все-таки, о перерождении душ. — О нет, — Ли закрывает предплечьем глаза и тихо смеётся. — Ладно, давай свои размышления. — Если существует перерождение, то какова вероятность снова оказаться в этом же месте? — Зависит от площади Земли в будущем. Одна миллионная, не меньше, — Минхо не смотрит на Джисона. Взгляд прикован к небу, покрытому светящимися звёздами. — Какая разница, если после всего ты забудешь прошлую жизнь? — Говоришь также, как Сынмин. Это грустно. — Думал, что я другой? Зря, Джисон. — Ты другой, — Хан поворачивается корпусом и теперь смотрит на краснеющего Ли, на щеке которого всё ещё держится переводной котёнок, сделанный дня три назад. — Правда-правда другой. Тебе только кажется, что ты обычный. — Не выдумывай. — У тебя в глазах будто взрываются и перерождаются вселенные. А ещё в волосах путаются звёзды. Выглядишь, как какой-то Фей. — Фея. Используй первородные слова. Минхо не приверженец феминитивов. Не приверженец маскулинитивов. Не любит он такое. Есть слово — так пусть употребляется, как употреблялось раньше; его не принижает. — Выглядишь, как Фея. Тебе бы книжки про зелья продавать в малюсеньком магазинчике, а ещё отвары всякие, настойки. И привороты делать. Вообще круто было бы. И Суни с Дуни были бы магическими талисманами. Хотя, это больше смахивает на описание ведьмы. Тогда ты будешь ещё и в поле целый день собирать цветочки, плести венки и жить на дереве. — Куда-то тебя занесло, мечтатель. — В следующей жизни ты точно будешь таким. — Тогда ты будешь подобен маленькому принцу Экзюпери: только не скитаться в поисках «чего-то». Будешь жить на своей планетке, поливать чудесную Розу — не эгоистку, которая была в оригинале. Лучше исправим на Ромашку. Будешь поливать Ромашку, радоваться жизни, путешествовать и долго-долго жить. — Но тогда мне будет одиноко на планете. — Тогда на соседней планете будет мой маленький магазинчик ведьминских принадлежностей. — Ты не похож на ведьму, чудесатая Фея. От тебя вот-вот пыльца полетит, а ты себе нос с горбом приписываешь. — Может, я буду самой чудесной ведьмой, которая будет в сто раз красивее всяких фей? — Я всё ещё рассчитываю, что у тебя будут крылья. Не порть мои фантазии. — Хорошо-хорошо. — Вернёмся к началу. Как ты думаешь, всё-таки больно? — Больно. И тебе, и другим, и всем-всем-всем. Всем будет больно. — С чего ты так решил? — Прощаться всегда больно. Прощаться навсегда, наверняка, больнее в сотни раз. Больнее всего будет тем, кто останется жить дальше, потому что «как раньше» уже не будет. — Животные тоже умирают. Если писать список моих умерших животных, он будет больше, чем амбулаторная карта. Когда я жил с родителями, у нас был кот Мейсон: прекрасный, спокойный кот; он любил людей, а вот они его — нет. Потом был Джефри — чёрно-белый: он ушёл со мной в магазин, но потом так и не вернулся. Ещё был несносный Кузя и трёхшёрстная кошка, у которой даже имени не было. Потом меня забрала бабушка и мы с Сынмином завели хомяка Соню. Несколько лет у нас был Мурзик — лучший кот в моей жизни, кстати, а после этого мы взяли нового хомяка — Хомяк Номер Два. Он, кстати, не дожил даже до конечного имени, которое мы так и не придумали. Ещё был кот Рыжик: он был с ожирением и пропал вместе с зеленью травы. Потом умерла старая собака бабушки — Бимка, а после неё и снежная кошка Мурка. Остался только Бэм и белая кошка, которая иногда забегает к нам за едой. У неё нет имени. Просто Малышка. — Терять животных тяжело, я знаю. Но это не совсем так же, как с людьми. С дорогими тебе людьми всё немного иначе. — Принижаешь значимость животных? — Вовсе нет. Но просто представь, что человек есть-есть-есть, а потом его как-то очень резко и нет. Исчез. Больше не поговорите, не покатаетесь на велосипедах. Даже не поссоритесь и не помиритесь. И всё, что ты ему наговорил останется нигде, потому что человека уже нет. И это либо будет сжирать тебя изнутри, как монолог… а второго «либо» уже и нет. Это будет сжирать тебя изнутри. — Но ведь человек не исчезает. — Теоретически — нет. Память о нём всё равно где-то да будет: в газетных заголовках, в книгах, на небольших тетрадных листочках. И самое худшее — в голове. Сотни раз будешь прокручивать в голове, а потом разбирать себя на части. Но со временем всё пройдёт: часть забудется, часть сотрётся за ненадобностью. Да и вспоминать будешь уже намного реже, будто это было сто лет назад, и было не с тобой вовсе, а с кем-то другим — выдуманным — из книжек. — Это грустно. У тебя всегда всё так грустно. — Если хочешь, могу рассказать и что-нибудь весёлое. Но не обещаю, что будет правда. Джисон прикладывает ингалятор и моргает глазами, намекая на начало рассказа. Кашель вырывается из груди, лёгкие немеют, а горло опять дерут осокой. Хребет распиливает «что-то» из сна, а позвонки будто выкатываются наружу вслед за ужасными слонопотамами. Но Хан собирает себя по частям, сшивает соломой. Ещё не время. Минхо ещё не договорил. — В детстве мне говорили, что мы все сделаны из чего-то чудесного и живого. Я всегда представлял, что во мне кишит река персикового сока, который я обожал с семи до одиннадцати. По ней плавали пушистые коты в лодках из шоколада Несквик, а вместо крови текло молоко. Я никогда не ломал кости, до этого лета, отчего считал, что они могут быть сделаны либо из желейных червячков, либо из подкассетников Бан Чана. А ещё я всегда думал, что от меня пахнет вишнёвым пирогом, апрельским дождём и засахарившимся мёдом «Винни Пуха». — Надеюсь, это всё же была правда, — хрипит Хан. — Правда. Наврал только о персиковом соке, его я обожал до двенадцати с половиной. Потом меня от него стошнило. — Но пахнешь ты правда засахарившимся мёдом. — Это я у Чана с утра конфеты забрал. Хочешь? Джисон смеётся. Громко так, но не звонко, как раньше. Кашель вырывается из горла, но он смеётся ещё искреннее. Тут слишком хорошо. Слишком хорошо трава колет шею, слишком хорошо, когда Минхо смотрит на него светящимися глазами. Плохо только, что держаться становится труднее. — Я, если честно, устал немного. Делает вид, что ничего не происходит. Зевает наигранно и переворачивается на спину, чтобы Минхо не видел влагу в глазах. Обмануть не получается. — Тебе плохо, да? — Всё хорошо, пока у меня есть это, — пытается отшутиться. Поднимает ингалятор, но рука дрожит. Страшно. До безумия страшно, что будет дальше. Неизвестность. Безысходность. — Мы же ещё не прощаемся, Джисон. Не прощаемся же? Всё пренепременно станет хорошо. Всё должно быть хорошо. Раньше Джисон любил слово пренепременно. Тогда звучало как-то чудесато и волшебно, словно какой-то маг постучал палочкой по котлу несколько раз, и произнёс это заклинание. Услышал в какой-то песне и настолько полюбил своей мальчишеской душой это наречие, что вырисовывал каждый день на полях тетради. Пре-не-пре-мен-но. Пренепременно. Рождение чего-то нового. Перерождение чего-то старого. Пренепременно. Приставка. Корень. Суффикс. Пренепременно. Обязательно. Безусловно. Несомненно. Неуклонно. Во что бы то ни стало. Невзирая. Неизбежно. Пренепременно — неизбежно. Неизбежность чего-то. Кого-то. Пренепременно. Синоним безысходности. Но сейчас, когда Минхо говорит, что пренепременно станет лучше, не верится. Не верится и всё. «Пренепременно» разваливается на куски, оставляя после себя только неизбежность и безысходность — синонимы, прочитанные в разных словарях. Но Минхо не говорит больше ничего. Обнимает крепко и кладёт голову на плечо, как маленький ребёнок. А Джисон отчего-то чувствует только свою маленькость. — Обещай, что не исчезнешь, — Ли плачет: громко так, навзрыд. Плачет с такой же досадой, с какой несколько минут назад Джисон смеялся. — Просто обещай, что не исчезнешь. Ты же на лекарствах. Всё будет хорошо, да? Мы твой день рождения вместе отметим. Я же обещал привезти тебе большой атлас, а ещё телескоп, чтобы посмотреть на звёзды. Джисон. Хан прижимает Минхо к себе настолько сильно, насколько может: поглаживает по спине и молчит. Если скажет хоть что-то — соврёт. Нагло соврёт. Врать он не любит. Только иногда привирает. — Я на день рождения к морю съездить хотел. Не был там лет десять. — Съездим, обязательно съездим. Только лёгкие свои не растеряй. — Не растеряю. Ложь, прикрытая вуалью. Растерять он их не сможет. Было бы, что терять. Они уже сами от него сбежали — хозяин никудышный. Но Минхо об этом говорить совсем не хочется. — Не плачь, — Джисон отодвигает парня от себя и смотрит в раскрасневшиеся глаза. — Ну вот, теперь ты точно ведьма, а не фея. Только горбинки не хватает и чёрной шляпы; две кошки у тебя уже есть. — Дурак, — Минхо опять обнимает. — Если бы ты умел делать привороты, то я попросил бы сделать приворот на любовь. — Для чего тебе это? — Ну как, мне же нужно хоть как-то тебя покорить. Даже при помощи твоей силы это было бы неплохим результатом. — Не нужны тебе никакие привороты, маленький принц, Хан Джисон. Ты и так забираешь сердца у всех, даже не подозревая. Джисон плавится в его руках: растекается, как мороженое на солнце. Его ломает, как старый карандашный грифель или гриф «Синди». Ли что-то бубнит еле слышно: то ли для себя, то ли для кого-то ещё, но, явно, не для Джисона. Проскакивают слова «лучше», «будет». Последняя фраза самая тихая, но отчего-то слышна лучше всего: «ебучие бабочки».

^^^

Феликс приносит тёплый брауни и очередную игру, привезённую отцом. Хан закидывается несколькими таблетками и прижимает карманный ингалятор к лицу. Поздний август радует тёплыми лучами, жгущими щёки, и лёгким ветром, по ночам гуляющим в разбитых окнах. Джисон кладёт голову на колени Минхо и наблюдает за Сынмином и Чанбином, заклеивающими бумажным скотчем фрамуги; за Бан Чаном и Чонином, исследующими книжные полки и спорящими о лучших персонажах «Гарри Поттера»; за Феликсом с Хёнджином, рисующими что-то на старых кедах. Лето заканчивается огромным зелёным полем, поющими птицами в высоком лесу около дома. Оно заканчивается глупыми обещаниями видеться, как минимум, сотню раз на дню; танцами на кухне под старые песни из радио; грязными, зеленеющими кедами, достанными с антресоли. Заканчивается выброшенными календарями. Небо догорает на закате, сменяется сумерками и шепчет колыбельную на ухо. Джисон сталкивается с кофейными глазами Минхо и, улыбнувшись, погружается в сон. Наверное, это конец.