База 213. Союзники

Корабль мне Люк тогда так и не показал — как-то не сложилось. Потому что буквально через пару дней на Двести тринадцатой стало очень жарко. Мы с Ирвингом были лишены теперь возможности ночных тренировочных вылетов, потому что их заменили боевые и в любое время суток. Нас поднимали по тревоге по нескольку раз на день — Чужие атаковали базу, по пять-шесть кораблей, словно проверяя что-то или выполняя какой-то план — наши аналитики не слишком-то преуспели в разгадывании того, чем и как Чужие думают. Поэтому тренировались мы теперь прямо в бою и достаточно быстро вышли на уровень остального звена. Ирвинг не плевался больше кровью после каждой посадки. Мне казалось, дело в том, что помимо полетов в слиянии, как принято у них, между нами появилась и та пресловутая синхронность, которой Ирвинг так удивлялся когда-то. В общем, все прелести постоянного экипажа, которого мне так не хватало с момента перевода сюда. Мы не только летали, конечно, — иногда Эрик давал Ирвингу ключ от своей каюты, и тогда у нас было несколько часов насыщенной мирной жизни... которые иногда тоже прерывались сигналом тревоги. Единственное, чего я так и не смог ему сделать, — это минет. Какой-то ступор происходил в голове каждый раз, когда ситуация или Ир ненавязчиво к этому подталкивали. Я готов был быть снизу, сверху, да хоть на голове, но вот взять у него в рот не мог. В итоге Ирвинг успокоил меня тем, что "вы все, имперцы, из секса делаете целую историю, что уж теперь" и предложил вернуться к этому вопросу попозже, когда я "дозрею". А потом сбили Ллойда. В обычном бою, в короткой стычке между нашим патрульным звеном и пятью "акулами", как мы называли небольшие, хищного контура штурмовики Чужих. Те, как обычно, не отражаясь на радарах, вынырнули уже в пределах видимости, и нам пришлось сражаться как есть. За "акулами" висел еще один корабль, побольше, который от участия в бою уклонялся, но и на базовый, с гипердвигателем, тоже не тянул размерами. Вот его-то и протаранил Ллойд. Молча — пилоты в боевом режиме не разговаривают, только его стрелок крикнул нам что-то вроде: "Радары! Смотрите на радары..." После того, как неопознанный корабль и "ястреб" Ллойда встретились, озарив все ослепительной вспышкой, а потом полетели каждый своей траекторией, только уже по частям, на радаре Ирвинга отразились все пять "Акул" и еще подкрепление к ним, которое приближалось из четвертого радиуса. Потом уже, на разборе полетов и на последующем инструктаже, нам объяснили, что большие корабли несут на себе излучатели какого-то там поля, характеристики не изучены, но это поле, дескать, прицельно действует на корабли противника, сиречь на наши, и блокирует радары. То есть это не "Акулы" прячутся, а у нас со "зрением" проблемы. Кораблям с излучателями присвоили кодовое название "Миражник", а я получил назначение и стал командиром звена вместо Ллойда. Причина такой стремительной карьеры была мне объяснена чуть позже Густавом Маленичем — дескать, экипаж наш подает надежды и все такое, но доверие нам оказано авансом, для поднятия рейтинга в глазах союзников, и я должен не забывать это доверие оправдывать своевременной подачей отчетов. Эти еженедельные отчеты были единственным, что действительно меня напрягало и омрачало наши с Ирвингом совместные полеты. Не потому, что действительно стучал на союзников, а потому, что я постоянно вынужден был об этом помнить. Лучше бы я с Чужими общался... Насчет Чужих тоже было по-прежнему ничего не понятно. Пленные нам не давались, а парни с "Ганимеда", захватив одного пилота с "Мерцающего", так ничего от него и не добились — он молчал, не ел, не пил и умер через несколько часов. Историю эту нам также рассказал Маленич, но я знал ее и от своих бывших друзей с базы. Чистая правда. Сам умер, никто его пальцем не трогал. Ирвинг как-то ночью решил поделиться со мной своими мыслями на эту тему. Он теперь иногда спал со мной, нечасто, но бывало. Я же занял каюту Ллойда, равно как занял его место в первом ряду нашей пятерки. Не будь такой ситуации на линии фронта, уверен, мы пользовались бы преимуществами отдельной каюты гораздо чаще. В общем, тогда Ирвинг сказал, что у него очень странные ощущения от его прошлых попыток контакта с Чужими. Вроде как он там и мыслей особых не нашел, точнее, мысли есть, но не как у нормальных людей, потоком, а отдельные и неповоротливые, как каменные глыбы в саду камней. Он и дальше тему развивал, про то, что это напрямую указывает на некий общий мозг или что-то вроде, но я такую мерзость перед сном слушать отказался. Хрен с ними, с Чужими. Нам их сбивать надо, а не беспокоиться о том, чем они там думают и как, одним мозгом на всех или каждый своим отдельным. Мы вообще много о чем спорили. О правилах, которым должны подчиняться люди, о рабстве — эта тема Ирвинга вообще как-то особенно задевала, хоть я и успокоил его, что рабов не имею и вряд ли когда-нибудь буду столько зарабатывать, чтобы иметь. Он вообще очень странно реагировал на любые, на его взгляд, ущемления личной свободы. Как с таким отношением к субординации эти парни ухитряются в армии служить, я не понимал. А он не понимал, чем гвардеец отличается от простого контрактника и почему я обязан выполнять любой приказ начальства, пусть гипотетически и абсолютно идиотский. Ну не смог я донести до него мысль о том, что, если в гвардейских элитных подразделениях нижние чины начнут на свое усмотрение интерпретировать приказы, то будет бардак. Если бы я знал тогда, как через несколько дней все повернется... возможно, я отвечал бы Ирвингу не так уверенно. А потом, 24-го июня, Густав Маленич вызвал меня к себе по внутреннему комм-устройству... Я вошел, и дверь, отъехавшая передо мной в сторону, закрылась за спиной. Маленич сидел в кресле за персоналкой и меня не замечал. Делал вид, что не замечает, конечно — потому как честь я отдал и поздоровался громко, по уставу. А теперь стоял навытяжку и ждал, что он мне скажет. И, честно говоря, изо всех сил надеялся, что это будет не приказ о том, что наш "агитэкипаж" расформировывают, а мне выдают нового напарника из более благонадежных. Маленич смотрел в экран. Я стоял. Было слышно, как тихо пищит комм-браслет, лежащий на краю стола. Потом мой шеф развернулся, и я впервые заметил, насколько же... неживые стали у него глаза за последнее время. — Это что такое, Кирш? — без выражения спросил он. — Не понял, сэр. — Вот это что такое? — Он вдруг приподнялся, швырнув мне в грудь несколько листов с распечатанным текстом. Я не уворачивался, ясно дело, просто мельком подумал о том, что хорошо не в лицо. — Это отчеты, мать твою? Это твои отчеты? — Не могу знать, сэр, — глядя поверх его головы, ответил я. — Я не читаю на лету. Конечно, я знал, что это его взбесит. Но я очень не люблю, когда на меня кричат. Даже если формально не могу ничего сделать, то хотя бы так. Маленич неожиданно улыбнулся — нервно, одной стороной рта. Вернулся за стол, пальцы пробежали по клавиатуре, выбирая что-то в каталоге операционной системы. — Ты о чем должен писать отчеты, Кирш? О том, какие разговоры и настроения ходят среди союзников. Так? — Да, сэр. — А ты мне о чем пишешь? О том, что ничего порочащего Императора и имперскую армию не говорится, экипажем ты доволен и так далее? Я кивнул: — Да, сэр. При всем желании Маленич не подкопается. Даже если наши союзники ежедневно кроют матом Его Императорское Величество, они же не обязательно делают это при мне. Я сразу предупреждал, что плохой из меня стукач, я невнимательный. То есть во время выполнения боевых задач внимательный, а так — не очень. Густав поднял на меня глаза, а потом неожиданно спросил: — Тебе оттуда хорошо видно экран, Кирш? Можешь подойти. Хочу тебе показать кое-что. Я сделал пару шагов и остановился. Не то чтобы мне хотелось смотреть, я догадывался, что ничего хорошего Маленич мне в таком настроении показывать не станет, но и злить его дальше не стоило. Зачем мне эти неприятности, еще и Ирвинга зацепит. А потом полковник включил видео, и я закаменел. Это была нарезка с камер слежения: черно-белые кадры, размытые лица, но перепутать все равно казалось невозможным. Ангар. Я стою у крыла "Ястреба" и целую Ирвинга в губы. После какой-то из тренировок, потому как это явно ночь и никого, кроме нас, там нет. Коридор рядом с зимним садом — мы обнимаемся. Мне казалось, что по-дружески. А потом... каюта. Кроватей не видно, зато просматривается пространство посередине, значит, камера закреплена над входом. Ирвинг голый, стоит спиной, но его легко узнать по отросшей косичке волос на затылке. А перед ним я, тоже без одежды, поднимаю с пола свои штаны. Это в тот, первый раз, когда парни были на дежурстве. Я смотрел молча. А что мне оставалось делать, уйти мне пока никто не разрешал. Только на виске начала биться жилка — я чувствовал, как пульсирует кровь, как с шумом стучит сердце, подстегиваемое выброшенным в кровь адреналином. — Судя по твоему виду, ты узнаешь действующих лиц, — кивнул Маленич. — Отлично. Значит, вместо того чтобы следить за тем, чтобы имперская армия и ее солдаты оставались непогрешимы в глазах бывшего Содружества, ты занят прямо противоположными вещами. Работаешь подстилкой у лейтенанта Ирвинга Лейта. — Это не так, сэр. — Мне не стоило вообще открывать рот, нужно было сдержаться, но я не смог. Меня трясло от ярости и унижения так, что казалось, еще немного и колени перестанут держать. Но я изо всех сил старался сохранить лицо. Потому что если меня сорвет и я ему врежу, то это кончится трибуналом. Маленич наверняка и тут камеру поставил. — Это так! — рявкнул Густав. — У нас, значит, не офицеры теперь, а пидоры? Ты, Кирш, вообще соображаешь, что делаешь?! И как это на чести мундира отражается?! — Я не делал ничего такого, что как-либо отражалось бы на чести мундира, сэр! — Ничего такого? — Маленич вдруг начал говорить тихо, но голос [его] почти звенел. — Ничего такого, значит, ты в этом не усматриваешь, Кирш. Обычное дело. Так? — Да, сэр. Личное дело. — Пока ты в армии, у тебя не может быть личных дел, — отрезал Маленич. — Забыл присягу? — Нет, сэр! Он подошел ко мне вплотную, нарушая все личные границы, посмотрел в упор, глаза в глаза. Взгляд его был яростным и почти безумным, но тогда я не смог это адекватно оценить. А потом прошептал, хриплым, каким-то враз севшим голосом: — Значит, когда гвардеец империи ложится под другого мужика, это никак его не оскорбляет, так, Кирш? И на чести мундира не отражается? Тебе стоит вернуться к реальности. Я не знал, что ему ответить, ведь я совсем не то имел в виду. И в этот момент Маленич холодно бросил мне в лицо: — Снимай штаны. Мне показалось, что я ослышался. Настолько дико это прозвучало, выбив воздух из моей груди, как хороший удар. Я уставился на полковника, он насмешливо смотрел на меня, только губы у него были белыми от ярости, несмотря на кривую улыбку. — Ты плохо слышишь, Кирш? Тебе напомнить устав? Под трибунал захотел? — Нет, сэр... — Я сглотнул. В глазах двоилось почему-то, и я сейчас видел перед собой сразу двух полковников. Негнущимися пальцами, чувствуя, как щеки заливает краска стыда, я расстегнул ремень и спустил брюки. Мне казалось, что я не здесь, что меня вообще не может здесь быть, потому что вся ситуация дикая до абсурда. Не может полковник Маленич в этой реальности приказывать мне не прикидываться идиотом и снимать "трусы тоже". Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание, но я стоял, полуголый, посреди кабинета своего непосредственного начальника, и почему-то запас прочности у меня оказался выше, чем я думал. Густав пихнул меня рукой в спину, подталкивая к своему столу, я кое-как переступил ногами — мешали спущенные брюки — упал на столешницу и оперся об нее руками. — Ты что, не рад, Кирш? Ты же это любишь? Так любишь, что готов с союзниками трахаться... — Я не понял, кого из нас Маленич сейчас уговаривает, его голос и слова, которые он произносил, все тонуло в какой-то ватной пустоте, заполнившей мое сознание. Сзади слышались возня и шорох, звякнул расстегиваемый ремень. А потом жесткие, холодные руки раздвинули мои ягодицы, я почувствовал, как член Маленича прижался к дырке. Я дернулся вперед, пытаясь уйти от этого прикосновения, но он только сильнее прижал меня к столу и вошел, точнее, впихнулся в меня, с усилием протолкнув головку внутрь. Я только сжал зубы в беззвучном стоне — с Иром мне никогда не было так больно. А потом запретил себе вспоминать про Ирвинга. Не здесь. Не сейчас. Ирвингу тут не место. Боль скрутила все внутри, как будто меня бритвой там полоснули, и я не сразу понял, что полковник продолжает двигаться, он втиснулся полностью, так, что я кожей чувствовал жесткие волосы в его паху. — Какой ты узкий, Кирш. Плохо тебя трахал твой дружок... Я поднял голову и встретил взгляд Алана IX, Его Императорского Величества. Он смотрел на нас сверху вниз с портрета на стене. И это меня добило. Я распластался по столу, словно из меня выдернули стальной стержень, и больше не пытался как-то сопротивляться. Густав сопел за моей спиной, дергая тазом вперед-назад, загоняя в меня свой член — и встал же у него на меня — а его рука давила мне на поясницу, прижимая к столу. Я молчал, позволяя ему делать то, что он хочет, но пальцы мои, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. В комнате раздавалось только хриплое дыхание Маленича, а я мельком подумал, что нет здесь камеры. Ни одной. И хорошо, наверное. После бесконечно долгих минут этой пытки он начал вбиваться в меня с утроенной силой, так, что я вцепился зубами в тыльную сторону ладони, чтобы не заорать. Несколько таких толчков, и Густав замер, а я чувствовал, как его член вздрагивает глубоко внутри меня. Потом он вытащил его, и через секунду на пол полетел использованный презерватив. Я проследил за ним взглядом, и Маленич понял это по-своему: — Ты что, Кирш, думал, я тебя буду без резинки трахать? После того, как ты со всей базой... Я выпрямился, вымученно улыбнулся, покачал головой. Мне было все равно, теперь я мог и спорить с ним, и говорить все, что угодно: — Нет, я вижу, что вы готовились, сэр. Биологическая экспертиза, все такое... Густав дернулся, поднял на меня глаза. — Нет, Кирш, я тебя хорошо знаю. Ты скорее удавишься, чем рапорт подашь о том, что здесь было. Придется же рассказывать или даже под сканером лежать. Так что все останется между нами. И это в твоих интересах, понял меня? — Да, сэр, — бесцветно ответил я. — Могу я одеться теперь? — Да, — Маленич уже застегнул штаны и прошелся взад вперед по кабинету. На меня он смотреть избегал. — Свободен, Кирш. Надеюсь... ты сделаешь правильные выводы. — Да, сэр. Уже сделал, сэр, спасибо. Я натянул трусы и брюки, застегнул ремень. Идти оказалось больно, но мимо полковника я прошел ровно, только честь не стал отдавать в дверях. Мне было не до того...