the void in me

Вместо того чтобы шагнуть в небытие и преодолеть расстояние до дома — дома? — в долю мгновения, Кристофер решает прогуляться пешком. Это не осознанное решение, он просто идет, шаг за шагом, все глубже погружаясь в размышления, почти не ощущая пронизывающий холод — снег колкий, оставляющий на коже царапины, а ветер, кажется, уже давно пробрался внутрь. Будь он более человеком, он бы вряд ли реагировал на холод так спокойно. Люди слишком хрупки, их тела слишком легко разрушить, тем более такой непогодой. Он специально делает глубокие вдохи, чтобы почувствовать как холод обжигает легкие, не задумываясь о том, как это скажется на его теле. Интересно, так себя чувствовал Феликс, когда выбежал за ним на улицу? Зачем он это сделал? Кристофер снова и снова возвращается мыслями к хрупкой одинокой фигуре, съежившейся от холода и оглядывающейся по сторонам. К ощущению паники, когда он почувствовал, как все его существо тянет к этой фигуре, оказавшейся слишком близко к Смерти — как в прямом, физическом смысле, так и в другом, более пугающем. Он не должен был приходить в это заведение, не должен был поддаваться глупому и слишком человеческому желанию узнать Феликса, но раз он уже сделал это, то единственным верным выбором было бы не продолжать. Вернуться обратно в свой мир, пока не стало слишком поздно, забрать с собой воспоминания об этой улыбке, об этом голосе и теплом взгляде, не причинять больше вреда своим присутствием. Он уже принял это решение, когда вышел за порог “Сладкой души”, и оставалось всего ничего — оставить это тело на улице, и вернуться к своему существованию. Конечно, это причинило бы боль Хёнджину — тот уже один раз пережил смерть своего друга, и ему пришлось бы пережить ее еще раз, когда это тело нашли бы. Но какой выбор у него был? Оставаться и своим присутствием нарушать баланс? Вторгаться в жизнь этого светлого, солнечно мальчика с самой светлой улыбкой в мире? Разрушать эту жизнь своим присутствием, омрачать ее холодом смерти, который всегда будет с ним, как бы он ни хотел это игнорировать? А потом его пальцы едва не коснулись лба Феликса, замерев в нескольких долях мгновения — Смерть забирает слишком много людей каждую секунду, чтобы различать их, и если бы не то, что он находился рядом с Феликсом физически, он не уверен, что смог бы остановиться вовремя. Кристофер не хочет думать, не хочет представлять, что было бы, если бы он не остановился. Если бы он стал причиной того, что жизнь Феликса прервалась бы так глупо, быстро, и несправедливо. Несправедливо… для него, как для Смерти, не существует такого понятия, он знает, что в смерти нет справедливости, что он просто забирает тех, чье время пришло, когда и как бы это ни происходило. Но сейчас все не так. Время обладателя теплой улыбки умирать не пришло бы еще очень и очень долго, если бы не его вмешательство, то есть он буквально мог бы нарушить ход вещей только тем, что вторгся в его жизнь. Почему он не подумал об этом раньше? О том, что люди импульсивны, что его присутствие может подтолкнуть Феликса к странным, опасным решениям? Но главное, он успел. И теперь все снова вернулось в правильное русло, Феликс в тепле и безопасности. А Кристофер больше не понимает, где правильный выбор. Он наконец заходит в подъезд, краем сознания отмечая, что совсем не чувствует тело — все сковал холод, и это уже не больно, только странное ощущение легкости. Он знает, что если бы не его присутствие в этом теле, оно уже перестало бы функционировать — снова — сердце стучит слишком медленно, кровь загустела и замерзла в венах и артериях. А еще он отстраненно понимает, что ключи от его квартиры — квартиры Кристофера — остались в кармане пальто, которое он отдал Феликсу. Забавно, сколько сложностей должен преодолеть человек, чтобы оказаться под мнимой защитой своего дома. Он уже собирается шагнуть в другое пространство — туда, где его настоящий дом — чтобы пройти через существующие в этом мире физические препятствия, когда дверь его квартиры резко распахивается. Хёнджин смотрит на него со смесью паники и негодования, и как бы странно это ни осознавалось, но Кристофер чувствует вспышку вины. В конце концов, он знает, какую боль бывший владелец этого тела причинил Хёнджину, и ему не хочется ее усиливать. Странные, слишком человеческие желания, которых стало вдруг слишком много. Когда он принимал решение узнать, каково это — быть в человеческом мире, он не думал, что это будет вот так. — Я… Боже, я что, был мудаком в прошлой жизни? За что мне все это, а? — Вопрошает Хёнджин и затаскивает его в квартиру, продолжая что-то бормотать, но Кристофер толком его не слышит. От резкого прилива тепла в голове начинает шуметь, а все тело покалывать, словно иглами. Он морщится, пытаясь пошевелить пальцами на руках, но их простреливает острой болью, и он тихо выдыхает. Что с ним происходит? Хёнджин, тем временем, усаживает его на диван и успевает куда-то отбежать, чтобы тут же вернуться с теплой влажной тканью. В глубине квартиры что-то начинает шуметь. — Сейчас сиди спокойно, будет неприятно. Наверное. Ты вообще что-нибудь ощущаешь физически или это тело тебе как футболка: порвал, выбросил и купил новую, а? — Хёнджин звучит зло, но при этом его прикосновения осторожны, и Кристофер немного теряется в том, что происходит. Он злится? И все равно помогает ему? Пожалуй, он должен лучше разобраться в мотивах поступков людей, если думает задержаться здесь. А он ведь собирается? Задержаться? Он пока не уверен наверняка, это слишком важное решение, чтобы принимать его под влиянием человеческих эмоций. — Я с тобой разговариваю! Эй, мистер Смерть, ты здесь вообще? Тебя что, раздели и ограбили? Замок придется менять… Кристофер чувствует как кожа постепенно начинает согреваться, хотя там, где Хёнджин касается его теплой тканью, все еще ощущаются болезненные уколы. Он медленно выдыхает — легкие тоже ощущаются неприятно, разумеется, учитывая, что он едва ли не специально набирал в них ледяной воздух, но ничего такого, что он не смог бы поправить просто своим присутствием в теле. Оно не может умереть, пока в нем Смерть. — Я могу ощущать физические раздражители, если ты об этом. Сейчас мне больно, но уже лучше, благодарю за заботу. — Хёнджин вскидывает на него взгляд и закусывает губу, его ресницы дрожат слишком сильно, и Кристофер улавливает смесь грусти, злости и чего-то еще. С негативными эмоциями разбираться проще, в основном он знает только их, потому что только с ними он сталкивается чаще всего. — Я отдал пальто Феликсу. Он… Мне не стоило приходить сюда, Хёнджин. Судя по выражению лица Хёнджина, он сразу понимает, кто такой Феликс, и куда именно Кристоферу не стоило приходить. Вчера вечером Кристофер рассказал ему о том, что его привел сюда не только интерес к человеческой жизни в целом, но и к одной, конкретной жизни. Это казалось справедливым — рассказать ему правду, честно ответить на вопросы. Это самая малость того, что Кристофер мог для него сделать. — А-ха. Феликс значит. — Хёнджин неожиданно встает и направляется в сторону кухни, оборачиваясь через плечо и добавляя, — ты продолжай, я тебя внимательно слушаю. Сейчас только чай сделаю, чтобы ты не умер раньше времени. — Он медлит, а потом как-то обреченно машет рукой, — хотя ты уже частично мертв, бля, как с тобой сложно все. Кристофер смотрит на тонкую фигуру, на то, как уверенно Хёнджин двигается, достает какие-то предметы из шкафов, как стучит пальцами по столу в такт только ему слышной музыке. Странные существа люди. Даже будучи Смертью в своей истинной форме Кристофер был не настолько далек от того, чтобы понимать их, как он сейчас. Но именно сейчас ему как никогда сильно хочется понять. Пока он занят размышлениями, Хёнджин возвращается с двумя дымящимися чашками в руках и ставит одну из них на столик перед Кристофером. — Пей. Только осторожно, а то сожжешь гортань и не сможешь рассказать мне, как все прошло. — Хёнджин улыбается ему, и Кристофер неожиданно даже для себя начинает говорить. Он рассказывает об их сегодняшней встрече с Феликсом, о том, как он размышлял, что ему не стоило приходить и нарушать привычное течение чужой жизни. О том, как он пробовал кофе и странную еду под названием “брауни”, о том, как погас свет, и о том, как они с другом Феликса Джисоном закрывали ставни. О том, как он попрощался, и о том, как Феликс выбежал за ним на холодную темную улицу, и как он едва успел вовремя, чтобы отвести его в тепло. На последних предложениях его голос отчего-то начинает подрагивать, не слушаться, и Кристоферу приходится откашляться, чтобы закончить свой рассказ. От воспоминаний о том, каким замерзшим и потерянным выглядел Феликс и как он при этом радостно смотрел на Кристофера, когда Кристофер его нашел, становится больно. — Вау. И ты еще думаешь, увидеться с ним снова или нет? — Хёнджин качает головой и закатывает глаза, — парень за тобой на мороз в одном свитере выбежал! В такую метель! Камон, он в тебя втюрился с первого взгляда! Кристофер прокручивает в голове эти слова. То, что Феликс так поступил действительно… странно. Может быть, Хёнджин прав, и Феликс тоже заинтересован в нем? Люди ведь имеют свойство влюбляться с первого взгляда? Кристофер мало что знает о том, как люди влюбляются, это слишком далеко от его сферы… деятельности. Но, в любом случае, это совсем не повод продолжать приносить в его жизнь свое влияние. — Я… не уверен, что это имеет какое-либо значение, — Кристофер пожимает плечами и делает несколько больших глотков чая. И правда согревает. Даже немного хочется спать, хотя Кристофер знает, что ему это не нужно. Впрочем, может быть, телу будет проще восстановиться. — Это была плохая идея с самого начала. Я не должен вмешиваться в его жизнь, это не приведет ни к чему хорошему. Хёнджин с силой ударяет ладонью по столу, и Кристофер недоуменно поднимает на него взгляд. Он не думал, что этот хрупкий молодой человек может вот так. Агрессивно, резко, зло. — Но ты уже вмешался. И в его жизнь, и в жизнь его друга из пекарни, и в мою. И если ты сейчас вернешься туда, откуда ты там пришел, то ни ему, ни мне лучше не станет, ясно? — Хёнджин оставляет свою чашку, едва не расплескивая горячий напиток, встает, прохаживаясь по комнате, и продолжает, — сбегать при первых страхах и трудностях — это трусость. Не думал, что Смерть может быть трусливой. Хотя… чему я удивляюсь. Они оба молчат какое-то время, а потом Хёнджин добавляет, уже более мягко: — То, что ты сделал ради него, ради того, чтобы узнать его — это… вау. Если так задуматься, то это, возможно, самая романтичная вещь на свете. Просто дай себе шанс, посмотри, каково здесь, мне кажется, тебе может понравиться. А если нет, ты всегда сможешь сбежать. У нас у всех есть этот вариант. Его последнее предложение звучит горько, и Кристофер, помедлив, кивает. Как бы сильно ни было желание исчезнуть прямо сейчас, Хёнджин прав. Будет глупо уйти вот так, к тому же, он обещал Феликсу, что еще вернется. Он может задержаться здесь. Ему хочется задержаться здесь. Узнать получше и Феликса, и реальность, в которой он существует. Дать себе возможность, которой у него никогда не было — посмотреть на мир человеческими глазами. Он может себе позволить это, в конце концов, часть него всегда продолжает трудиться, и это не мешает ему быть здесь и полностью погружаться в эту реальность. Он сможет не причинять никому вред, сможет быть таким же, как они, простым человеком, который постарается прожить обычную жизнь. Вот только… должен ли он рассказать о себе Феликсу? Или он сможет оставаться частичкой себя, не открываясь полностью? Он встает и подходит к Хёнджину, замечая, как тот напрягается. А потом Хёнджин обнимает его первым, и Кристофер чувствует, как расслабляются мышцы, как напряжение уходит из тела, оставляя только чужое тепло и завывания ветра за окном. Вот за это цепляются люди, которые не хотят уходить — за чужое тепло? Пожалуй, он может это понять, и это самое странное. Кристофер тянется частью сознания туда, где — он знает — находится Феликс, привычно считывая его тепло, убеждаясь, что он в безопасности, и снова возвращается в квартиру. Он гладит Хёнджина по спине, и они просто стоят в тишине, пока тот не отстраняется первым, вытирая глаза ладонью. — Не знаю, как ты, а мне пора спать. Надеюсь, ты не станешь выгонять меня на улицу, и позволишь переночевать на диване, — в голосе Хёнджина даже не читается вопрос, словно это что-то самое собой разумеющееся, но Кристофер все равно кивает, и Хёнджин тут же устраивается на диване, подтягивая к себе покрывало. Сколько раз он оставался здесь, у своего друга, вот так? Хёнджин выглядит так, словно это не первый и не второй раз, словно этот диван знаком ему вдоль и поперек, и ему здесь так же комфортно как и у себя дома. Кристофер смотрит на него некоторое время, а потом подходит к стене и выключает свет. Он может передвигаться и в темноте, ему не нужно для этого человеческое зрение. Это даже забавно — то, как странно его человеческое тело адаптируется к его нечеловеческим способностям, постепенно, словно ему нужно время для полного осознания своих возможностей. Тело — странный концепт. — Добрых снов, Хёнджин. — Он не ждет ответа, поэтому когда слышит тихое “добрых снов”, то на мгновение замирает. Пожалуй, ему нужно дать этому телу отдохнуть. А может, и ему самому нужен отдых, хотя этот концепт ему также непонятен. Что такое “отдых” для того, кто знает только бесконечную, вечную работу, которая не прекращается ни на мгновение? Может ли часть его отдыхать в то время, пока другая - продолжает свой труд? Кристофер уходит в свою комнату — в ту, которая временно стала его — открывает шкаф и некоторое время разглядывает лежащую на полках одежду. Ему хочется переодеться из этой, холодной и промокшей, во что-то более… уютное. В итоге он достает черную футболку и мягкие черные штаны, переодевается, и проводит пальцами по ткани — какие приятные тактильные ощущения. Интересно, как все устроено в этом мире — еще пару часов назад он испытывал только боль, холод и отчаянье, а сейчас ему тепло, комфортно и сонливо. Хорошо. Он устраивается на постели, подтягивая к себе колени, и понимает, что уже какое-то время чувствует себя согревшимся и неожиданно спокойным. Человеческие эмоции и ощущения словно немного улеглись, стали тихой гладью воды, вместо огромных волн, и это приятно. Ему хочется побыть в этом состоянии подольше, и он сам не замечает, как соскальзывает в черноту, где есть только он сам, и больше ничего.