the void in me

Остаток вечера и ночь проходят для Феликса как один смазанный момент времени. Он не знает, как долго он лежит на полу кухни, свернувшись в клубочек и сотрясаясь от рыданий. В какой-то момент ему становится слишком холодно, и он встает, перебирается на диван, подтягивая к себе колени. В голове пустота и мутная боль из-за нескончаемого потока слез, но Феликс просто не может остановиться. Забавно, еще некоторое время назад, даже после признания Криса, ему было хорошо. Спокойно. Он знал, что Крис никогда не причинит ему вред, что он сделал огромный шаг, доверившись Феликсу. Что Крису наверняка было непросто рассказать правду, да и его поступок, то, что он на самом деле пришел в человеческий мир ради него… ничто не может с этим сравниться. Вряд ли какой-то поступок в мире может даже приблизиться к этому уровню романтики. Хах. Вот только Феликс отчетливо понимает, что Крис — не человек, и как бы сильно он им ни казался, как бы сильно Феликс ни был в него влюблен, его сущность всегда будет другой. Всегда будет вне рамок человеческой морали и понятий хорошо и плохо. Он Смерть. И при этом, не та беспристрастная Смерть, которую Феликс всегда себе представлял, и какой она должна быть по всем законам мироздания. У этой Смерти есть желания и мотивы. То, что он сделал ради Феликса… из-за Феликса. Боже. Феликс сжимает голову ладонями. Получается, в смерти этих парей виноват он сам, это ведь он подтолкнул Смерть к тому, чтобы забрать их. Просто потому, что ляпнул о том, что он их боится. Черт, да, они были последними негодяями, они могли убить Сынмина или даже его самого, но разве это причина для того, чтобы просто так взять и оборвать их жизни? Нет. Нет, это повод судить их, отправить их в тюрьму, заставить их нести наказание. Это правильно. Это — по-человечески. Вот только Крис… Смерть — не человек, и человеческие законы для него ничего не значат. Для него нет понятий “хорошо” и “плохо” в том понимании, в каком они есть у людей. Он может делать всё что угодно, и не нести за это никакого наказания, не сталкиваться с последствиями, потому что для Смерти не бывает последствий. У этой Смерти есть только свои представления о том, как все должно быть, кого нужно защищать, а кто этого не достоин. И теперь у этих парней уже никогда не будет шанса исправиться и осознать свои преступления. Просто потому, что в Феликса влюбилась Смерть. Взгляд Феликса падает на стоящую на столе чашку с чаем, который он заварил для Криса и к горлу подкатывает ком, а из глаз снова начинают литься слезы. Как все было просто еще несколько часов назад…. А теперь он совершенно не понимает, что ему делать. Оставить все как есть, проигнорировать то, что Крис — Смерть — сделал что-то ужасное, и даже не осознает этого? Наверное то, что ему куда проще принять реальность вот такой персонифицированной Смерти, чем то, что эта Смерть может быть злом, многое о нем говорит. Впрочем, принять то, что Смерть пришла в этот мир просто потому, что когда-то увидела его улыбку… Это тоже сложно. Феликс бросает взгляд на свое отражение в тёмном окне: растрёпанные волосы, опухшие заплаканные глаза и искусанные губы. Видок тот еще. Да и вообще — он самый обычный, ничем не примечательный человек. Почему он? Почему Смерть выбрала его для своих… чувств? Наверное, нужно было не выгонять Криса, а поговорить с ним, задать ему все эти вопросы, объяснить, что ему нельзя жить в этом мире по законам того, откуда он. Что в этом мире есть хорошо и плохо, есть мораль, есть вещи, которые просто неправильны…. Но разве Феликс вправе это делать? Объяснять бессмертному вечному существу, что хорошо, а что плохо, с его, не самой важной в мире, точки зрения? Вряд ли это хорошая идея. Вряд ли Феликс имеет на это право. Он просто должен встретиться с Крисом и сказать ему, что… Что? Что он совершил ошибку? Что он должен вернуться? Что Феликс никогда не сможет жить с тем, кому наплевать на ценность человеческой жизни, как бы сильно Феликс не был влюблен? А потом он вспоминает то, с каким восторгом и трепетом Крис говорил о том, что Феликс совершил чудо, когда спас жизнь Сынмина. То, как сосредоточенно Крис помогал ему зажимать раны Сынмина тогда в парке. То, как Крис смотрел на него, каждый раз когда они оказывались рядом, словно нет в мире ничего более ценного…. То, какими мягкими ощущались его губы, и каким невероятно правильным ощущался их первый поцелуй. Его первый поцелуй. В ушах звенит, и Феликс зажимает их ладонями, не сразу понимая, что это дверной звонок. Черт. Он бросает взгляд на часы, которые снова не идут, и заставляет себя встать с дивана. Мелькает мысль, что часы не идут в доме, где побывала смерть, и он истерически всхлипывает и смеется. В дверь снова звонят, на этот раз настойчивее, и Феликс наконец добредает до прихожей и отпирает замок. На пороге стоит Минхо и, судя по его лицу, он одновременно обеспокоен и взбешен. Впрочем, когда он видит Феликса, выражение его лица смягчается, и он качает головой, заходя в квартиру и даже не спрашивая разрешения. — Ли Феликс, не брать трубку, когда тебе звонят друзья — это дерьмовое поведение, ясно тебе? — В голосе Минхо смесь тревоги и облегчения и Феликс виновато смотрит в пол. Он даже не подумал проверить телефон на случай, если кто-то будет звонить ему. Да что там, он даже не знает, сколько времени прошло с ухода Криса. — Извини. Я не слышал, — от того, как хрипло и потеряно звучит его голос Феликс даже немного пугается. Словно он рыдал несколько дней, и сейчас внутри него осталась только пустота. Феликс слышит как Минхо тихо выругается сквозь зубы, а потом он тянет Феликса к себе и обнимает — и это, пожалуй, самое странное, что могло произойти. Минхо не из тех людей, которые утешают таким способом, Феликс не помнит, чтобы Минхо вообще обнимал кого-либо когда-либо. Феликс выдыхает ему в шею и чувствует как сильные руки прижимают его ближе и гладят по спине, успокаивая, расслабляя мышцы. — Я так понимаю, он рассказал тебе, да? И все пошло по… черте как? — Наконец произносит Минхо негромко, и Феликс только и может что кивнуть. Он чувствует, как Минхо вздыхает, а потом берет его за запястье, выпуская из объятий и тянет в сторону кровати. Бесцеремонно. Феликс даже слегка улыбается — никто другой не вел бы себя как Минхо, вот так просто усаживаясь на чужой кровати и усаживая его рядом. У Минхо внимательные темные глаза, и он все еще держит Феликса за руку, разглядывая его, словно пытаясь понять, что именно у них произошло. Феликс думает, что, наверное, Минхо может сделать неправильный вывод о том, что Феликса напугал сам факт того, что Крис — Смерть. Он торопливо говорит, пытаясь откашляться, чтобы звучать хоть немного сносно. — Я… Не подумай, я не испугался его признания. Это… это невероятно, и вряд ли я до конца понимаю, почему он выбрал меня, чтобы прийти сюда, в наш мир, но меня это совсем не оттолкнуло, наоборот! — Феликс закусывает губу, и Минхо моргает несколько раз, а потом на его лице отражается осознание. — Дело в тех преступниках, да? Хёнджин сказал мне, что Крис убил… или забрал их, или что он там делает. Феликс недоуменно моргает. Хёнджин? Когда они успели…. — Долгая история. Потом расскажу. Если вкратце, этот Хёнджин видимо вбил себе в голову, что должен заботится о Смерти в теле его лучшего друга бла-бла. Короче. Те парни. — Минхо вздыхает и качает головой. — Смерть определенно не знает нашего Ликса, да? Даже для меня то, с каким трепетом ты относишься к человеческой жизни — это что-то, особенно, когда речь идет о таких… нелюдях. А он, наверное, даже и подумать не мог, насколько для тебя это неприемлемо. Феликс упрямо сжимает губы и скрещивает руки на груди, забирая ладонь у Минхо. Он чувствует себя вымотанным и одновременно снова… разозленным? — Разумеется, это неприемлемо! Минхо, ты врач, ты же людей сам с того света вытаскиваешь, и это ненормально, что для Смерти нет разницы, забрать кого-то, потому что пришло его время, или потому, что какой-то парень ляпнул, что он кого-то боится. А если бы я сказал ему, ну, не знаю, убить тебя? Или Джи? Или препода своего, просто потому что у меня плохое настроение? Ни у кого не должно быть такой власти над жизнями. Минхо какое-то время молчит, а потом встает и прохаживается по квартире, подходит к окну. Через некоторое время он негромко произносит, не глядя на Феликса, все еще разглядывая что-то за темным окном. Феликсу видно только его отражение в стекле, уставшее, сосредоточенное, серьезное. — Ты прав. Ни у кого не должно быть такой власти. Но она есть у Смерти. И всегда была. Я помню, как это ощущается, когда умираешь. Все заканчивается, и ты осознаешь это, четко и ясно. Что больше для тебя никогда и ничего не будет. Я видел его тогда, и я знаю, что ему было все равно, забрать меня или отпустить. Потом, конечно, я списал эти ощущения на околосмертные переживания, бла-бла. Но когда я разговаривал с ним, уже в человеческом теле, я чувствовал что он рад, на самом деле рад за меня. Я не знаю, как это объяснить, но думаю, что у него сейчас кризис чувств и ощущений. — Минхо наконец поворачивается к Феликсу, — представь: бесконечность он не чувствовал ничего, для него не было понятия добра зла в принципе. Забирал ли он людей, отпускал их, в отмеренное время или нет. А потом появился ты, и он вселился в тело человека, и все эти эмоции… Я думаю, он не знает, какой он здесь. Хороший, плохой, добрый, злой… И я думаю, что только ты сможешь научить его быть человеком и разобраться в том, каким человеком он хочет быть. — Но почему я? — Феликс шепчет это, тихо и как-то надломлено, понимая, что Минхо прав, но все еще не в силах отпустить это ощущение какой-то обиды, опустошения, неправильности. — Да потому что ты самый добрый и светлый человек, которого я знаю. Который вообще в принципе может существовать. Камон, Ликс, кому как не тебе учить Смерть быть хорошим человеком? — Минхо фыркает, но звучит по-прежнему серьезно. — К тому же, он здесь ради тебя. Я думаю, он в тебя влюблен, но не может сформулировать для себя, что это такое, и пытается вести себя так, как ему кажется правильным. Феликс утыкается лицом в ладони. Минхо прав. Господи, Минхо ведь прав. Несмотря на то, что Феликс не считает себя таким чудесным, как говорит Минхо, он прав в главном — у Феликса есть шанс не только быть с тем, в кого он безумно влюблен, но еще и научить Смерть… показать Смерти каково это — быть человеком. Показать, что хорошо, а что плохо. Показать через свой пример и через пример своих друзей. Это кажется самым захватывающим и невероятным — то, что Феликс может показать кому-то целый мир. Минхо, похоже, замечает эту перемену в настроении Феликса, и чуть улыбается, а потом подходит ближе и ерошит его волосы, прежде чем выудить их из кармана телефон и протянуть ему. — Позвони Джисону, он с ума сходит. В прямом смысле, он там шизеет от беспокойства. Феликс хрипло смеется и послушно берет телефон, на котором уже набран номер Джи, и не может не отметить, что рядом с его именем в телефоне Минхо стоит милый смайл квокки. Он решает это не комментировать, и вместо этого тепло улыбается, когда слышит в трубке: — Хён? Ты нашел его? С ним все хорошо?? —Со мной все хорошо, Джи, я в порядке. Минхо-хён у меня. Прости, что заставил волноваться. Следующие несколько минут Феликс слушает смесь радостных и укоризненных восклицаний и только после того, как обещает Джисону прийти в пекарню завтра с самого утра и все рассказать, тот немого успокаивается. Феликс прощается с другом и возвращает телефон Минхо. — Сколько вообще времени? Я немного… выпал. Феликс оглядывается в поисках хоть одних работающих часов, но Минхо отвечает быстрее. — Половина четвертого утра, вообще-то. Так что ты торчишь мне кофе и что-нибудь вкусное за бессонную ночь. И Сони кстати тоже. Феликс округляет глаза. Ничего себе! Он проплакал около восьми часов?? Не удивительно, что он ощущает себя так, словно в глаза насыпали песка, а по голове проехал трактор. Ух. И… — Сони? Джисону в смысле? Оуу, какое милое прозвище. Минхо смотрит на него с выражением “сейчас я тебя расчленю и спрячу твое тело по кусочкам”, и Феликс хихикает ретируясь в ванную, чтобы умыться и по дороге обещая Минхо, что он сейчас сделает ему кофе и что-нибудь перекусить в качестве извинения. В ванне он долго умывает лицо холодной водой, пытаясь придать себе хоть немного приличный вид, но это все равно не получается — выглядит он ровно так же как и чувствует себя. Когда он выходит из ванны, в квартире тишина, и Феликс хмурится. Неужели Минхо ушел ничего ему не сказав? — Хён? — Он заглядывает в спальню и замирает на пороге, глядя на свернувшегося клубочком на его постели Минхо. Тот выглядит милым и беззащитным когда спит. Таким уютным… Феликс смотрит на него и качает головой, чувствуя приступ вины за то, что заставил друзей волноваться. Он тихонько идет на кухню, выключает везде свет и устраивается на диване, наконец выуживая оставленный здесь же телефон. На экране мигает несколько десятков уведомлений, и Феликс дает себе обещание искупить вину перед всеми, кто за него переживал. Он приготовит им что-нибудь. Или сводит поесть хот пот. Или придумает что-то еще. Феликс вертит телефон в руках, а потом все-таки решается. Минхо прав — Феликс должен поговорить с Крисом. Вернее, нет, он должен поговорить именно со Смертью, и понять, сможет ли он… сможет ли он на самом деле научить его быть человеком. Может быть, это слишком самонадеянно и неправильно, но… Феликс слишком сильно хочет, чтобы у него получилось. Чтобы у них получилось. Смерти ведь тоже было нелегко прийти сюда, она пошла на многие жертвы, отказываясь от части своей сущности, и Феликсу хочется сделать так, чтобы все это было не напрасно. Он касается пальцами своих губ, чуть улыбаясь. Он никогда не думал, что его улыбку можно считать такой. Он пишет сообщение, не давая себе задуматься. “Нам нужно поговорить. Прости, что выгнал тебя, не дав объясниться. Завтра, в полдень, в Сладкой душе, хорошо? Это очень важно.” Феликс знает, что Крис не любит технику — что становится более логичным, если задуматься, что он никогда до этого ей не пользовался — поэтому не ожидает быстрого ответа. Впрочем, ему Крис всегда отвечал почти моментально, словно только и ждал его сообщений. Может, так оно и было. Феликс снова улыбается — он представляет, как Крис учился набирать текст сообщений, как разбирался в том, как работают приложения, и все это — только для того, чтобы иметь возможность общаться с ним, с Феликсом. Неужели кто-то может быть так сильно в него влюблен? И не пугает ли его то, что этот “кто-то” — сама Смерть? Что, если влюбленность Смерти перерастет в одержимость им или во что-то еще, столь же темное и опасное? Впрочем, Феликс приходит к выводу, что нет, не пугает. Он сможет показать Смерти каково это — быть человеком. Сможет, просто потому, что он сам влюблен куда сильнее, чем вообще думал возможно. Он просто не представляет себе варианта сдаться и отпустить Смерть — Криса — обратно. Ответное сообщение так и не приходит, и Феликс проваливается в сон, вымотанный событиями дня, все еще сжимая в пальцах телефон и чувствуя какую-то смутную, но при этом обжигающую тревогу.