the void in me

После всех необходимых процедур и проверок, Минхо наконец разрешает ему встать со стола, одеться, и даже не спорит, когда Феликс говорит, что хочет поехать в Сладкую Душу. Минхо вообще непривычно тихий, словно понимает, что Феликсу сейчас нужна тишина. Впрочем, на самом деле, Феликсу все равно. Минхо мог бы бегать вокруг него и шутить, или они могли бы быть в центре ревущей толпы где-нибудь на концерте — вряд ли бы это что-то изменило внутри него. То, что Крис никак не отреагировал на его признание, не вернулся с ним — это словно что-то выключило внутри него. Наверное, так ощущается разбитое сердце, и в этом нет ничего необычного. Просто сердце Феликса еще ни разу до этого не разбивалось, вот и ощущается словно это конец. Люди ведь переживают несчастные влюбленности и живут дальше. Людей бросают, от людей уходят, и то, что Феликсу вообще повезло ощутить эту влюбленность — это уже удача. Он всю жизнь мог бы прожить с мимолетными чувствами, не зная, каково это — когда все твое существо наполнено этим звенящим, тянущим, всеобъемлющим. Не зная, каково это — целовать того, кого любишь. То, что Крис… То, что Смерть не захотела возвращаться — это можно понять. В конце концов, что для бессмертного существа один мальчик, который умрет быстрее, чем сможет занять какое-то значимое место в череде бесконечных лет и лиц. Да, Смерть пришла к нему, ей было интересно, ей хотелось согреться, и Феликс благодарен за те дни, которые они провели вместе. Он сделал все, что было в человеческих возможностях, но этого было недостаточно. Это больно, но это, вместе с тем, очень просто и понятно. В Душу они едут в тишине, но Феликс благодарен Минхо за ненавязчивые успокаивающие прикосновения — они заземляют, дают почувствовать поддержку. Феликс прижимается к его боку, и утыкается носом в теплую шею, вдыхая знакомый запах больницы и самого Минхо. Телефон вибрирует, и Феликс читает входящее сообщение от Чанбина: “Слышал, у тебя что-то произошло, Ликси-Пикси? Кому-то надо набить физиономию?” Он тихо фыркает и, когда Минхо смотрит на него приподняв бровь, показывает тому экран. Минхо закатывает глаза. Феликс легонько пихает его локтем в бок. Все как обычно. Вот только в груди жжет от разряда тока. Едва они заходят в пекарню, Джисон уже перед ними, смотрит на Феликса внимательно и выжидающе, а потом на Минхо — вопросительно. Его глаза каким-то образом становятся еще больше и округлее, и Феликс чуть улыбается, хоть и виновато. — Я знаю-знаю, прости, что заставил переживать, Джи. Сейчас я тебе все расскажу, ладно? Только пообещай, что не будешь вызывать скорую сразу, а дашь мне закончить? Джисон переводит взгляд с него на Минхо и обратно, а потом вздыхает и кивает. Улыбка Феликса становится чуть шире, когда он видит, как розовеют щеки его друга, когда их с Минхо взгляды пересекаются. Внутри становится теплее — может быть, он сможет просто радоваться за своих друзей без этой горечи и желания лечь и захлебнуться слезами? Может быть. Лет через сто. Они втроем садятся за один из столов в пустом зале — сегодня посетителей нет, и только этот единственный раз Феликс этому даже рад. Вернее, мог бы порадоваться. Феликс рассказывает Джисону все с самого начала, с визита Криса в Сладкую Душу, и Джисон не прерывает его, только вскакивает со стула несколько раз во время рассказа, делает несколько кругов по залу и снова присаживается обратно. Его рот периодически округляется в ровную букву “о”, и несколько раз Минхо приходится класть ладонь на его колено, чтобы Джисон перестал трясти ногами как в припадке. В целом, все проходит куда лучше, чем Феликс ожидал. — Вот он мудак, конечно, — первое, что произносит Джисон, когда Феликс заканчивает свое повествование. Минхо с Феликсом оба смотрят на него распахнув глаза, а Джисон пожимает плечами, поясняя, — ты умер ради него, Ликс! У-мер. Ты, блин, готов был ему простить то, что он убил двоих людей. То, что он врал тебе, ну или окей, не рассказывал всей правды! И он вот так просто… свалил? Мда, я думал только люди бывают такими трусами, а оказывается, бессмертные существа из другого мира тоже. Феликс переглядывается с Минхо, и тот разражается таким заразительным смехом, что Феликс невольно подхватывает его, и смеется, пусть не искренне, пусть пока все еще пусто, но смеется. А потом Джисон обнимает его, и Феликс прижимается к другу всем телом, пока тот гладит его по спине. — Хан Джисон, ты получаешь награду лучшего в мире утешителя, нет, правда. Даже я не смог бы толкнуть такую речь. — Минхо треплет Джисона по волосам, и тот жмурится довольно, быстро отводя взгляд, когда Феликс смотрит на него весьма выразительно. — Слышал, Ликси? Твоя Смерть еще будет локти себе кусать, что дала тебе уйти. — Минхо чуть мрачнеет и вздыхает, — надо съездить к Джинни. Он, наверное, все еще надеется. Феликс кивает. Хёнджину, уже пережившему потерю лучшего друга, будет тяжело переживать ее еще раз, это точно. Он хочет лично сказать Хёнджину о том, что у него ничего не получилось, но сейчас он просто не чувствует в себе сил. Он хочет просто вернуться домой и несколько дней лежать не шевелясь, не думая, не существуя. — Если ты не против, я бы хотел сам его навестить, ладно? Ну, то есть, можем вместе, просто… не сейчас. Я бы хотел побыть один. Минхо кивает, и Джисон сжимает руку Феликса в своей. — Поезжай домой, Ликс. Минхо-хён поможет мне здесь, а ты поспи, ладно? Ты выглядишь как будто с того света вернулся… Хотя, почему “как будто”. — Джисон еще раз обнимает Феликса, а потом отпускает его и смотрит строго, — только без глупостей? Ты нужен мне в понедельник после занятий, ясно? Ровно в четыре, и если ты и в этот раз опоздаешь, я вспомню, что я твой босс, и вычту время опоздания из твоей зарплаты. *** Первое, что чувствует Феликс едва переступив порог квартиры — это запах кофе. Такой сильный, словно он перед уходом пролил пару чашек прямо в прихожей, ну или рассыпал все свои запасы зерен. В принципе, учитывая то, в каком состоянии он уходил сегодня утром, это было бы даже не удивительно. Странно только, что Минхо этого не заметил и ничего ему не сказал. Феликс хмурится, стягивая ботинки, и идет прямиком в ванную. В голове все еще звенящая пустота, и он этому даже рад — пусть лучше пустота, чем осознание того, что он потерял. Насколько он безнадежный. Насколько тщетной и глупой была его идея “умереть и найти Смерть на Той Стороне” с самого начала. Минхо был прав — глупо. Феликс раздевается и смотрит на себя в зеркало несколько минут, заставляет себя смотреть на покрасневшую кожу на груди, с явными отпечатками электродов, на то место, к которому Минхо приложил дефибриллятор. От него остались следы, как и от пальцев Минхо там, где он нажимал особенно сильно, делая ему непрямой массаж сердца. Вот значит как выглядит человек вернувшийся с того света несколько часов назад? Феликс ловит взгляд своего отражения и ежится — ему самому не по себе от того, насколько пустым и потерянным он выглядит. Теплая вода помогает немного расслабить одеревеневшие мышцы — сказывается остановившийся на несколько минут ток крови. Ему еще повезло, что он вообще так быстро пришел в себя, учитывая, что он пробыл мертвым больше четырех минут. Потом нужно будет сдать анализы, чтобы убедиться, что гипоксия не повлекла долгосрочных последствий. Уже домывая голову Феликс ловит себя на том, что движется как сомнамбула, словно все происходящее — сон, от которого он все никак не может проснуться. А что, если Минхо не смог вернуть его, и всё это — агония его мозга, пока он находится в стадии умирания? Что, если он лежит сейчас в патологоанатомическом отделении, пока Минхо тщетно пытается реанимировать его? Что, если это ощущение тепла от воды — всего лишь термо одеяло, обернутое вокруг его тела? И эта пустота, это отсутствие эмоций и чувств — это потому, что после смерти их нет? Что, если он не нашел Смерть на Той Стороне, и никакой Той Стороны вообще не существует? Воздух неожиданно заканчивается, и Феликс пытается вдохнуть, но только наглатывается текущей по лицу мыльной воды, и это запускает панику еще сильнее. Он знает, как выглядит паническая атака, он не раз наблюдал ее у Джисона, и рациональная часть его мозга говорит, что это именно она. Что раз он чувствует панику, значит он не мертв. Но та, другая часть, которую уже заволокло ужасом, убеждает его, что паника вызвана уколом эпинефрина, а это значит, что Минхо исчерпал все остальные варианты, что время на успешную реанимацию заканчивается, что это его мозг умирает окончательно. Феликс сползает по стенке душевой и отчаянно пытается сделать хоть один вдох. Сердце колотится как бешеное, но при этом Феликс не чувствует его ударов, что только подтверждает его теорию. Он мертв. О боже, он убил себя. Он мертв. — Я не хочу умирать. Я не хочу, о Боже, пожалуйста, пожалуйста, я не хочу умирать… — он бормочет, всхлипывает, сам не осознавая этого, впивается ногтями в кожу на руке, пытаясь привести себя в чувство. Вода попадает в рот, в нос, и Феликсу кажется, что он тонет, и что вот теперь-то уж точно… А потом вода прекращает течь, и чьи-то ледяные пальцы сжимают его плечи, чуть встряхивая, так бережно, и одновременно уверенно, что Феликс невольно распахивает глаза, которые, оказывается, он когда-то успел зажмурить. И встречает взгляд совершенно черных, хлещущих тьмой и беспокойством глаз. Не может быть. — Крис? Я умер? — Голос звучит хрипло и тоненько, настолько жалко, что Феликсу становится стыдно, и даже паника отступает под натиском других эмоций, которые неожиданно возвращаются все разом. — Нет, ты жив, хей, поверь мне, я точно знаю, — Крис улыбается, неуверенно, словно не понимает — можно ли. Также неуверенно, как и в первый раз, когда они встретились. Феликс наконец смотрит на него по-настоящему. Без застилающей зрение паники, без мыльной пены, щиплющей глаза. И это Крис. Тот самый Крис, которого он целовал вчера — как будто в другой жизни, миллион лет назад. Тот самый Крис, который… Смерть. Его Смерть. — Ты вернулся. Ты жив. Я жив. — Феликс произносит это вслух, словно хочет услышать это со стороны, а не только у себя в голове. То есть… у него все же получилось? Он не зря умирал? Он смог убедить Криса вернуться? Слишком много вопросов и мыслей, слишком сложно поверить в реальность происходящего после того отчаянья и пустоты, с которыми Феликс уже почти сроднился за эти часы. А потом Феликс осознает, что он сидит перед Крисом голый, на полу душевой кабины — хорошо хоть подтянув к себе ноги, а Крис стоит рядом с ним на коленях, в промокших джинсах и футболке, с чуть вьющимися от влаги волосами. Феликсу еще никогда никого не хотелось поцеловать так сильно, как в этот момент. И плевать на все остальное. — Ты жив, — Крис ловит его взгляд, и Феликс видит, как движется его гортань, когда он сглатывает. В душевой неожиданно становится слишком жарко, — насчет себя, я бы не был столь однозначен. Феликс не может отвести взгляд от его губ. Он помнит, какие они на ощупь, помнит, какие они мягкие и влажные, как послушно раскрываются ему навстречу и как впускают его язык, отдавая, открываясь, позволяя. Он едва слышно стонет, и взгляд Криса темнеет еще сильнее, хотя, казалось бы, в нем уже вся чернота мира. — Феликс, можно я… Феликс только кивает, чувствуя, как пальцы на его плечах сжимаются сильнее — не настолько, чтобы оставить следы, но так, чтобы это было на грани “приятно” и “больно” — и шепчет, повторяя дословно вчерашние слова Криса: “Тебе можно все”. А потом Крис целует его, и время словно замедляется, а вселенная схлопывается до одного мгновения. Феликсу все равно, жив он или мертв, и одновременно он еще не чувствовал себя настолько живым. Губы Криса накрывают его, совсем не так как вчера, более настойчиво, уверенно, и Феликс сам открывается навстречу, тянет Криса ближе, запуская пальцы в его волосы, сжимая мягкие пряди. Крис стонет ему в рот, низко и немного удивленно, словно сам не ожидал от себя такой реакции — черт, а ведь он тоже делает это в первый раз, он вообще не знает еще этих человеческих ощущений. Мысль заставляет Феликса самого застонать, пока язык Криса вылизывает его рот, скользит по кромке зубов, лижет его собственный язык. Ощущений слишком много, ему жарко, и хочется, чтобы это никогда не кончалось. Он вжимается в тело Криса, трется о него, наплевав на то, что он сам мокрый и голый, и замирает, когда чувствует, что Крис возбужден, и что у него самого стоит так, что это даже неловко. Только от поцелуя. Феликс заставляет себя отстраниться. Щеки горят — от возбуждения и от стыда, и он не может точно сказать, чего сейчас больше. Крис выглядит не лучше: глаза хлещут чернотой, губы красные и припухшие, он тяжело дышит, а его взгляд скользит по телу Феликса почти ощутимыми прикосновениями. Феликс не хочет думать о том, каким Крис его видит сейчас. — Подожди. Я… Я хочу. Только не так. Я… — Феликс пытается подобрать слова, но резко умолкает, потому что его член ощутимо дёргается, когда Крис неловко проводит ладонью по собственному паху, словно…. словно не понимая, словно пытаясь понять, как это должно ощущаться. — О боже. Крис. Не делай так, хорошо, а то я не смогу думать связно. Феликс сглатывает и тянется за полотенцем, неловко вставая с колен и обматывая бедра. Ноги дрожат — и от недавнего приступа паники, и от всего того, что сейчас произошло. И чуть не произошло. Крис тоже встает и послушно кивает, закусывая губу. Феликсу невыносимо хочется дотронуться до него, но он знает, что это было бы неправильно. Поспешно. Что сперва им нужно поговорить, чтобы понять, что вообще между ним происходит, вернулся ли Крис на совсем или же пришел попрощаться, или… да черт знает. В чем Феликс точно уверен, так это в том, что им не стоит заходить дальше, пока они не поговорят. Он уже знает, как ощущается разбитое сердце — а теперь еще и каково это, когда оно собирается по кусочкам обратно — и совсем не хочет давать себе ложные надежды и переживать это еще раз. — Ты прав. Я… прости, я не знаю, что на меня нашло. Я не должен был так делать. — Крис теперь выглядит виноватым, и Феликс невольно улыбается, а потом протягивает руку и касается прохладной мягкой щеки. — Не извиняйся. Это… это было вау. — Феликс краснеет еще сильнее, вспоминая, что у него вообще-то все еще полувозбужденный член, скрытый только полотенцем, и это ощущается слишком неловко, — просто я думаю, что нам надо поговорить. Обо всем, что произошло вчера и сегодня. Ладно? Крис кивает. Он выглядит посерьёзневшим, и Феликс вздыхает. Было бы куда проще, продолжи они сейчас целоваться. Приятнее уж точно. Но он просто не может вот так. Не после того, как он сегодня умер. — Давай сделаем так: я сейчас что-нибудь надену, а потом мы поговорим? Тебе бы тоже переодеться, но я не уверен, что у меня остались какие-то вещи твоего размера… Крис смотрит на свои мокрые джинсы и футболку словно видит их первый раз, и пожимает плечами. — Я не испытываю дискомфорта от мокрых вещей. Но ты прав, тебе лучше что-то надеть, потому что сейчас, когда я смотрю на тебя, я хочу только касаться тебя, — он сглатывает и качает головой, — я еще не испытывал настолько сильных желаний и эмоций. Их слишком сложно контролировать. Как вы, люди, справляетесь? Феликс улыбается, хотя ему кажется, что у него даже уши уже горят. К таким разговорам он не привык. К тому, что кто-то вот так прямо озвучивает свои чувства и ощущения. — Не знаю. Я тоже такого никогда не испытывал. Но… Ну, это сложно, но у нас вроде как есть самоконтроль. — Феликс шлепает босыми ногами в сторону спальни, вернее, той части студии, которая выделена под спальню и отделена стеллажом, и оборачивается к Крису, — надо придумать, во что тебя переодеть. Мне будет неловко, если ты будешь сидеть в мокром. Феликс не добавляет, что он не может перестать пялиться на то, как влажная ткань футболки очерчивает напряженные соски Криса под ней, и как плотно мокрые джинсы обтягивают его пах. И без того неловко до ужаса. Крис на минуту задумывается, а потом кивает и со словами “я вернусь через пару минут” растворяется в воздухе, словно шагает в неизвестно откуда взявшуюся тень. Феликс остается один, в звенящей тишине своей квартиры, с отголосками возбуждения во всем теле, полным хаосом в мыслях и ощущением, пока еще робким, осторожным, огромного счастья, от которого хочется смеяться и плакать одновременно.