the void in me

То, как Крис ощущает себя в тот момент, когда Феликс возвращается в мир живых, он никогда не сможет описать словами. Облегчение, непонимание, шок… сотни, тысячи человеческих эмоций, которые все сводятся к одной, настолько кристально ясной и четкой, что Крис не понимает, как он не осознавал раньше. Вот оно — человеческое, настоящее, то, ради чего он в этом теле, в этом мире. Вот оно. Разве может он что-то противопоставить этому? Он весь — смерть, холод, существо без плоти, то, чего нет, не существует, пока люди живут. А этот мальчик — свет, тепло, всё то, ради чего живут люди, и даже Смерть не сможет это изменить. Смерть была бы слишком наивной и самоуверенной, если бы думала, что может как-то причинить вред этому мальчику своим присутствием. То, что Феликс сделал ради него — это невероятно, это настолько не стыкуется ни с чем, что Смерть знает о людях, что в этот раз, в отличие от предыдущего, у него даже не возникает тени сомнений. Он просто шагает в мир людей, и в то мгновение, когда его сущность пересекает порог, он слышит — чувствует — то, что невозможно объяснить человеческим языком. Он чувствует прикосновение души, и точно знает, какой именно, из всех миллиардов душ, которые он пропускал через себя. Он позволяет себе открыться навстречу этой душе, обнять ее своей сущностью, и дальше — только обволакивающая теплота, принятие. Благословение. А еще — слова, не человеческий язык, что-то другое, что только Смерть может понять и, более того, перевести с языка душ на язык тех, кто еще живет. Он не знает, что это и как это возможно, но точно понимает одно: он всё делает правильно, ему нужно — туда. А потом — он в квартире Феликса, и он знает, что будет делать дальше. Удивительно, как принятое всем сердцем, всей сущностью решение может поставить все на свои места и придать уверенности. Почему-то ему кажется, что, умирая, Феликс чувствовал то же самое. *** Правда, он все равно оказывается не готов к тому, какими обжигающими бывают ощущения. Когда он целует Феликса, и тот целует его в ответ, когда к нему прижимается влажное хрупкое тело, и внутри все сводит от неизвестного раньше желания — касаться, обладать, сделать так, чтобы Феликсу было хорошо, чтобы он снова застонал в поцелуй. Феликс в его руках ежится, дышит быстро, трется о него всем телом, и Крису хочется большего. Внизу живота тянет, а в паху становится жарко, приятно, совершенно сводяще с ума. Он не может отвести от Феликса взгляд, когда тот все-таки заставляет их прервать поцелуй, смотрит на выступающие острые лопатки, пока Феликс идет в сторону спальни. По спине Феликса стекают капли воды, и Крису невыносимо сильно хочется слизать их, проследить их путь языком и губами, от загривка до ягодиц, скрытых полотенцем. Но Феликс настаивает на том, что им надо поговорить — и Крису становится стыдно за полное отсутствие самоконтроля. Он должен держать себя в руках и не позволять человеческим ощущениям затмевать разум. Он больше не сделает ничего глупого, ничего, что может стоить ему — всего этого. Феликс полностью прав, им нужно поговорить. Им есть что обсудить. Очень многое, начиная с самого начала. *** Крис шагает на Другую Сторону, снова оставляя Феликса одного, но на этот раз он спокоен. Он знает, что вернется, и вернется быстро, и что Феликс будет ждать его. А пока… — Да ты, блядь, издеваешься? Что произошло?! — Голос Хёнджина, срывающийся на хрип, звучит совсем близко, над самым его ухом, и Крис даже чуть вздрагивает, а потом не может не улыбнуться. Почему-то это ощущается как возвращение домой. Хёнджин обнимает его через мгновение, прижимает к себе с такой силой, которой от него не ожидаешь. Крис гладит его по чуть вздрагивающей спине, улыбается, и шепчет ему на ухо: — Всё хорошо. Я здесь. Он просил передать тебе. Сказать, что ты не виноват, и что ему хорошо, гораздо лучше, чем было. И что он просит прощения. — Крис сосредотачивается, чувствует обволакивающую их обоих энергию, и знает, что сейчас Хёнджин тоже чувствует это. Покой. Любовь. Принятие. Пожалуй, ему еще придется разобраться с тем, как работают его способности в человеческом теле, а работают они куда более странно — и сильно, чем он ожидал. Даже Смерть не знает всего. Хёнджин поднимает на него полный слез взгляд и кивает, кусая губы, пытаясь улыбнуться подрагивающими губами, и Крис коротко целует его в лоб, прежде чем сделать шаг назад и разомкнуть объятия. Он хочет остаться и поговорить с Хёнджином, но сейчас есть что-то, что важнее. Тот, кто ждет его в своей полутемной квартирке, касаясь своих губ кончиками пальцев. Тот, чье тепло он чувствует теперь, даже когда далеко. — Мне сейчас нужно переодеться и уйти, но на этот раз я вернусь, обещаю. У нас еще будет много времени. — Хёнджин кивает, и на этот раз его улыбка становится чуть шире. — Беги, знаю я, куда ты так торопишься, — Крис улыбается в ответ и заходит в свою — теперь в свою — комнату, начиная стягивать влажную одежду на ходу, — только не надевай те стремные чёрные спортивки, хён, а то у Феликса всё упадет. Крис закатывает глаза, чувствуя смесь раздражения и тепла, но послушно откладывает серые штаны в сторону. Не то, чтобы у него было много времени, чтобы разобраться в этом гардеробе и выбрать то, что ему нравится, и что может понравиться Феликсу. В итоге он выбирает такие же штаны, только черные, и черную обтягивающую тело футболку, а потом бросает на себя взгляд в зеркало. Ему нравится, как он выглядит, пожалуй, черный цвет будет его любимым. Наверное, это даже уместно — тьма, чернота, все в этом духе, согласно представлениям людей о смерти как таковой. Он решает не выходить из комнаты обычным для людей путем, а сразу шагает на Ту Сторону, по дороге касаясь сознания Хёнджина, давая ему понять, что он ушел. И чувствует теплое прикосновение в ответ. *** В квартире Феликса все такой же полумрак, и Крис прикидывает, как долго его не было. По человеческим меркам не больше пяти минут, но его ощущение времени все еще не очень точное. Вдруг он отсутствовал слишком долго, и Феликс снова сделал что-то необдуманное или ему стало плохо? — Крис… — Крис оборачивается и невольно улыбается, когда видит Феликса, стоящего возле стола. А потом чувствует укол беспокойства, потому что Феликс выглядит растерянным и каким-то словно сбитым с толку. Или расстроенным. Или непонимающим. Кристофер оглядывает кухню, потом снова переводит взгляд на Феликса. Что успело произойти за время его отсутствия? Как же сложно понимать человеческие настроения! — Ты это… ты это для меня? Сделал? Вот это всё? До Криса, наконец, доходит, что Феликс имеет в виду. Пока он ждал Феликса, то пытался сделать ему кофе и ужин, так, как его учил Хёнджин. Впрочем, кофемашина Феликса отличалась от той, что была у него дома, поэтому получилось не с первого раза, и теперь повсюду стоят чашки с его… творениями. Хотя у него почти получилась одна из последних порций, а еще — бутерброды, которые теперь лежат в тарелке на столе перед Феликсом и на которые тот так странно смотрит. Он что-то сделал не так? Может, нельзя было трогать вещи Феликса без спроса? — Я… да. — Крис осторожно подбирает слова, неловко сжимая пальцами край стола, — я подумал, что ты будешь голоден, когда вернешься. И просто хотел сделать тебе приятно. Я… Меня Хёнджин учил делать кофе, но я не слишком быстро учусь, как видишь. Если я что-то сделал не так, скажи, пожалуйста, я научусь лучше. Научусь, как правильно. Феликс трясет головой, разбрызгивая воду со все еще влажных волос, а потом подходит к Крису ближе и утыкается лицом ему в плечо, коротко и быстро обнимает его. И делает шаг назад, словно смущаясь своего порыва. Крис чувствует себя немного сбитым с толку. — Я знаю, что ты плохо разбираешься со всякими человеческими штуками, потому… спасибо. Ну, за вот это все. Это очень… это выражает заботу, и это сделало меня счастливым. — Феликс неловко улыбается и тянет в рот один из бутербродов, поднимая вверх большой палец, — вкусно. Кофе я еще не пробовал, но уверен, что тоже будет неплохо. Крис смотрит на него, не может отвести взгляд, смотрит как Феликс облизывает губы, как моргает, как переступает с ноги на ногу. Он смотрит на него словно одновременно человеческими глазами и глазами Смерти, и он никогда не видел ничего более прекрасного. Слова начинают литься сами, словно только и ждали подходящего момента, и Крис говорит, позволяя себе сказать все, что он хочет, пытаясь передать этим набором звуков все то, что ощущает бессмертное существо. — Феликс. Послушай, то, что ты сделал ради меня — это было неправильно. — Феликс открывает рот, хочет сказать что-то, но в итоге дает Крису продолжить, глядя на него своими огромными бездонными глазами, — но одновременно с этим — это отражение того, что сделал я, когда пришел в ваш мир. Я был эгоистичен, когда решил, что тебе будет лучше без меня, что я буду отравлять твою жизнь своим присутствием. Мало того, это был не просто эгоизм, это была уверенность в том, что я слишком значим, и мое влияние на тебя и на этот мир слишком велико. Но… я недооценивал тебя. Тебя, и вообще, вас, людей. То, насколько вы сильные. Насколько вы смелые. Насколько вы, нет, ты, именно ты, особенный. Я принял решение оставить тебя, несмотря на то, что больше всего на свете хотел быть рядом с тобой, потому что мне было страшно, что я сделаю тебе больно. Я боюсь этого и сейчас, но я вижу, какой ты. Сколько всего ты можешь вынести. На какие меры ты можешь пойти, когда ты хочешь чего-то… Я все еще ужасен с вашими человеческими словами и эмоциями, я ничего не смыслю в том, что хорошо, а что плохо, но я буду бесконечно благодарен тебе, если ты захочешь меня научить. Крис уверен, что он еще никогда не говорил так много и долго, и горло немного саднит, но ему совершенно плевать. Он опускается перед Феликсом на колени, смотрит снизу вверх, и понимает, что вот оно, то, ради чего он вообще в этом мире. Смерть, которую все ненавидят и боятся у ног мальчика с солнечной улыбкой, готовый остаться здесь, лишь бы продолжать греться в этих лучах столько, сколько будет возможно. Лишь бы делать этого мальчика счастливым. — Если ты все еще хочешь, чтобы я остался, то я останусь. Я… я не знаю, как работают отношения между людьми, но я научусь. Я обещаю, что буду учиться у тебя, и доверять тебе во всем, что касается вашей морали. И просто доверять. Феликс смотрит на него так, словно на его глазах происходит какое-то чудо, а потом просто кивает, закусывая губу. Крис чувствует, словно огромный вес только что подняли с его груди, и он первый раз с тех пор, как вернулся в этот мир, делает вдох полной грудью. Начинает дышать. — Я хочу, чтобы ты остался. Больше, чем это вообще возможно, — Феликс говорит уверенно и твердо, — но я не хочу, чтобы ты просто слушал меня во всем, это… это неправильно. Я хочу, чтобы ты был собой. Чтобы спорил, когда тебе кажется, что я не прав. Чтобы совершал ошибки, как и все мы. Чтобы ты делал то, что хочешь, — Феликс касается пальцами лба Криса, в таком болезненно знакомом для Смерти жесте, — ты сам. Это единственный правильный выбор. А я обещаю, что буду рядом. Я… я очень хочу быть рядом с тобой. Крис кивает, не отводя взгляда от глаз Феликса, и тот выдыхает, а потом тянет Криса к себе, заставляя встать с пола, и когда они оказываются напротив друг друга, Феликс целует его. На этот раз в их поцелует нет напора, отчаянного желания, лихорадочной торопливости, а только нежность, осторожность, мягкость. Губы Феликса раскрываются ему навстречу, и Крис пробует его, словно в первый раз, осторожно лижет его язык, выдыхая, когда Феликс раскрывает рот шире, когда толкается языком ему навстречу. Они целуются медленно, неторопливо, словно у них есть все время мира — и это так. Крис проводит ладонями по спине Феликса, чувствуя под тонкой тканью футболки острые лопатки и выступающие позвонки, нажимает сильнее, когда Феликс хрипло выдыхает в поцелуй и чуть выгибается навстречу прикосновениям. Крису хочется большего, хочется всего — он не знает, чего именно, только чувствует, и этого достаточно, чтобы позволить ощущениям и каким-то импульсам вести себя. Он подхватывает Феликса на руки, и тот забавно взвизгивает, обвивая руками шею Криса, и вцепляясь в него, одновременно смеясь и глядя на него возмущенно. — Крис! Поставь меня обратно! Хей! — Феликс, тем не менее, не делает никакой попытки высвободится, а потом наклоняется и целует Криса еще раз, пока тот держит его на весу. Прикусывает его нижнюю губу, чуть оттягивая ее зубами. По телу Криса проходит дрожь, и он не задумываясь делает шаг через Другую Сторону, оказываясь у постели в одно мгновение и осторожно опуская на нее Феликса. А потом замирает, понимая что сделал. Как он может доверять себе, если он не задумываясь забрал живого человека с собой на Ту Сторону, пусть и всего на миг? Что, если это бы навредило Феликсу? Феликс настойчиво и сильно тянет его к себе, пока Крис не оказывается прямо над ним, нависая, едва не прижимая Феликса к матрасу своим телом. Крис не знает, что сказать, но Феликс опережает его в любом случае. — Крис. Посмотри на меня, — Крису хочется сказать, что он не может не смотреть, потому что на что еще смотреть в этом мире, если не на эту солнечную красоту, затмевающую все? — Ты говорил, что доверяешь мне. А я доверяю тебе. И я верю, что ты не причинишь мне вред. Даже если ты так торопишься уложить меня в постель, что переносишь нас через мир смерти. Феликс широко ухмыляется, тянется к Крису, взъерошивает его волосы, выгибается всем телом, так, что у Криса перед глазами взрываются фейерверки, а все мысли вылетают из головы, сменяясь звенящим возбуждением и только одним желанием — касаться Феликса. И он позволяет себе полностью раствориться в этом желании, настолько, что все остальное отходит на второй план: череда смертей, проходящие через него души, опасения и страхи. Остается только Феликс, только его тело, его дыхание, его стоны. Феликс стягивает с него футболку и чуть отодвигается, смотрит на Криса так, что у того начинают гореть щеки. Смущение. Вот оно как ощущается, значит. Крису одновременно хочется прикрыться и наоборот — замереть в этой секунде, чтобы Феликс смотрел на него с таким восхищением во взгляде бесконечно. Но замереть ему не дает другое, более сильное желание, и он тянется к Феликсу, который уже успел снять свою футболку, и теперь лежит на постели в одном белье, с чуть влажной кожей и затвердевшими темными сосками. Это выглядит совершенно. Крис наклоняется и проводит губами по светлой коже, слегка сжимает зубы на ключице, проверяя реакцию — и когда Феликс тихо стонет, притягивая его ближе, то кусает еще раз, уже сильнее. Феликс выгибается под ним, трется о него пахом, и Крис стонет сам, удивляясь тому, как низко и хрипло звучит его голос. Феликс смотрит на него потемневшими глазами, и Крис не знает, чем Смерть могла заслужить это: то, что этот невероятный мальчик открывается ему, для него, только для него. То, что он смотрит на него вот так. — Крис, я… — Феликс кусает губу, а его ладонь сжимает ягодицу Криса, притягивая ближе, так, что его член трется прямо о член Криса, и это совершенно сводит с ума, мешая сосредоточиться на словах, — я хочу… Крису кажется, что он понимает все без слов, может быть, он потерял контроль над способностями, и сейчас они с Феликсом делят один разум на двоих, или он внутри его головы? Или же он просто хочет того же, и это понятно без слов. Он опирается на локоть, а другой рукой скользит по телу Феликса, по напряженным мышцам живота, над резинкой белья, а потом сдвигает ее, обхватывает пальцами твердый, чуть влажный член. Ощущения хаотично бьются во всем теле возбуждением, желанием, удовольствием, словно это касаются его, а не он. Феликс стонет, дышит быстро, и смотрит на Криса почти не моргая, а Крис двигает ладонью осторожно, приноравливаясь, выбирая ритм, от которого Феликс под ним начинает мелко вздрагивать, вскидывая бедра навстречу. Крис смотрит на то, как его пальцы скользят по потемневшей головке, по пульсирующим венам, сжимает чуть плотнее, и Феликс вскрикивает, замирает, раскрывая рот в беззвучном “о”, и на ладонь Криса выплескивается горячая сперма, попадая и на его живот, и на бедра Феликса. Крис тянет руку ко рту, не задумываясь, просто потому, что ему хочется попробовать на вкус, потому что это часть Феликса, и вылизывает пальцы дочиста. И только потом ловит на себе взгляд Феликса, совершенно ошарашенный и темный. — Вау. Я… Крис…, — это все, что он говорит, все еще пытаясь выровнять дыхание, а потом тянет Криса на себя и целует, глубоко, грязно, мокро, вталкивая язык ему в рот, словно тоже хочет попробовать себя на вкус. Крис стонет в поцелуй, и понимает, что Феликс накрывает ладонью его пах, нажимает, трет ладонью поверх мягкой ткани штанов. А потом мир взрывается белыми пятнами, и все тело пронизывает только удовольствие, такое, какое Крис не уверен, что когда-то испытывал. Вернее, абсолютно уверен, что нет. Неужели, для людей это всегда так? Это невозможно, это хочется испытывать снова и снова. Феликс смотрит на него удивленно и одновременно восхищенно, а потом улыбается широко и довольно. — Это было горячо. Очень. Вау. — Он тянет Криса ближе, еще ближе, пока Крис не валится на постель рядом с ним, и прижимается всем телом, не обращая внимания на то, что они оба мокрые, липкие, и совершенно смяли и перепачкали покрывало. — Я не думал, что это будет вот так… В смысле, я еще никогда, ну, ты знаешь. Всегда хотел, чтобы мой первый раз был особенным, ну в смысле, вообще, любой первый раз, даже если это не прям секс. Крис кивает, хотя не уверен, что сейчас он способен понимать разницу, и готов поспорить, что что-то может быть лучше и особеннее этого. Но ему хочется, чтобы это было особенным для Феликса, чтобы ему понравилось. — Это было невероятно, — Крис выдыхает, слушая стук своего сердца и потихоньку выравнивающегося дыхания Феликса, — это тот первый раз, который ты хотел? Я не знаю, как что-то может сравниться с этим, но я хочу, чтобы он был идеальным для тебя. Феликс тихонько посмеивается и целует его в плечо, жмурится, а потом кивает, закусывая губу. — Наверное, даже лучше, потому что я не знал, чего ждать. В смысле, не знал, как далеко мы зайдем, и как далеко я готов зайти, а сейчас я уверен, что хочу с тобой всего. Крис приподнимается на локте и целует Феликса, еще и еще, чередуя медленные глубокие поцелуи с короткими и быстрыми, и чувствует улыбку Феликса — под своими губами. Так близко, как только возможно.