Цугцванг

Лампочка перегорела совсем не вовремя: блёклый, желтоватый свет прерывисто горит, то погружая комнату в кромешную тьму, то освещая её физическое воплощение — Ю Чону. Парень смотрит в зеркало, изучает каждый сантиметр изменившегося с похищения лица и вспоминает, с каким хорошим настроением он когда-то сел в машину и поехал отдыхать на море в поисках спокойствия и умиротворения: ничего не предвещало беды. Это должен был быть весёлый, радостный уик-энд. Они с Юнгхвой обязательно сделали бы смешную фотографию, которую потом поставили бы в рамочку у кровати, ели бы вкусную еду, лёжа на старом диване, разговаривали обо всём на свете, а потом бы наконец выяснили, что их связывает на самом деле — дружба или что-то большее. В общем, с хорошим концом. Не таким, как сейчас. Он внимательно глядит на своё отражение, и с ужасом понимает, что не выглядит, как год назад: отсутствуют тёмные синяки под не опухшими от слёз глазами, кожа светится здоровьем, даже губы не потрескались — неужели теперь подобный образ жизни не разрушает, а делает сильнее, даёт энергию для существования? Свет снова гаснет лишь на доли секунды — короткие, ничтожные — но этого хватает, чтобы после Чону ошарашенно отшатнулся, прикрыв рот рукой. Он видел, нет, ему показалось, что он видел зверскую улыбку в зеркале, свою улыбку, которой просто-напросто не могло быть! Ведь юноша контролирует свои действия, каждый мускул лица, и с точностью может сказать, что не давал себе команды злорадствовать над своей персоной. Он убирает ладонь ото рта, усердно пытаясь убедить себя в разыгравшейся фантазии, и прислоняется затылком к холодной плитке. Однако ухмылка снова и снова вырисовывается на высокомерной мине, сколько раз не моргай, насмешливый взгляд не своих глаз буквально вырывает лёгкие, отчего становится невозможно дышать, а Чону из отражения ликует, не собирается останавливаться. Шевелит губами в тихих проклятьях на весь мир, источает яд и действует на нервную систему так, словно та вышла из строя и не может вернуться в прежний порядок. Ты монстр… Чудовище, которого нужно пристрелить… Тебя боятся люди… Да ты сам себя боишься… — Заткнись! — цедит сквозь зубы настоящий Чону и чувствует приближение сердечного приступа — настолько пульс подскочил за несколько минут. Тёмный Ю только хищно облизывается, улыбается ещё шире, наслаждаясь произведённым эффектом. — Заткнись, я не… — Чону? — слышится по ту сторону закрытой двери взволнованный голос Мунджо. — Ты в порядке? — Да! — быстро отвечает Чону, инстинктивно повернув голову к источнику звука. — Я сейчас иду! Однако, когда Ю поворачивается и вновь обращает внимание на собственное отражение, иллюзия сознания рассеивается: перед ним стоит он же, точь в точь как сейчас, без звериного оскала на лице, управляемый собой. Чону сильно трёт глаза, чтобы развеять все сомнения по поводу реальности происходящего, и пулей вылетает из ванной комнаты, боясь вновь попасть в ловушку собственного разума. — Что-то случилось? — Мунджо без особых усилий замечает каплю наверняка холодного пота, стекающую по чужому лбу. Чону выглядит так, словно увидел настоящее приведение. — Нет, — более спокойно, контролируя дрожь в голосе, произносит парень, пытаясь выбросить увиденное из головы. — Тогда пойдём, — пожимает плечами Со, но обещает себе внимательно следить за своим подопечным, которому бы, конечно, вместо ночных похождений крепко поспать. Ночная прохлада заставляет Чону немного прийти в себя — теперь хотя бы не хочется опорожнить желудок, при первой же возможности оказавшись наедине. Чону чувствует затхлый запах влаги, застревающий в горле, и давится, пытаясь сохранить остатки самообладания: организм не просто говорит, он срывая горло кричит о том, что пора остановиться. Остановиться и вздохнуть полной грудью, чтобы понять, по какой дороге пойти — убежать от Мунджо, пока не стало слишком поздно, или стать с ним единым целым, воплощая драгоценные планы дантиста в жизнь. Но если даже согласиться на побег, стоит ли соврать о том, куда подевался сын Нгаи, которого тот так усердно разыскивает? Кван. Моего мальчика зовут Кван… Неужели судьба с таким рвением проходится кузнечной кувалдой по Ю всего лишь из-за того, что когда-то у него не хватило денег на общежитие получше? Чону собственноручно отнял жизнь у того, чей отец сердечно желает помочь ему в побеге, разве это честно? Разве такие совпадения случаются с обычными людьми? Ю не знает ответов на эти вопросы, однако гнетёт сознание мрачными мыслями и ненавидит — ненавидит! — себя за то, что ответил дружелюбному пареньку и лично отправил того в чёрный мусорный мешок, который сгниёт под толщей рыхлой земли. О Кване никогда не узнают: совесть Ю не позволит заговорить при встрече со Нгаи, который искренне уверен в том, что сын уехал от опасного района подальше, а Мунджо деликатно позаботился о теле, превратив в неизвестное захоронение. Это несправедливо и неправильно, но время не обратить вспять, а неминуемую смерть — не предотвратить, поэтому Чону будет держать рот на замке и не сдастся даже под пытками: пускай Нгаи считает, что Кван живёт в каком-то маленьком городке счастливо и свободно, чем скитается одиноким призраком по пустоте и воет от боли, взывая к Господу, которому по большей части наплевать на творений своих, если он допустил существование таких как Мунджо. Нет. Таких как Чону и Мунджо. — Кто на этот раз? — спрашивает Ю, стараясь вести себя естественно. Меньше всего ему хочется объясняться перед Со по поводу поехавшей крыши и галлюцинаций. — Скажем так. Я думаю тебе сначала не понравится, но потом ты скажешь мне «Спасибо», — улыбка Джоконды получается у Мунджо лучше самой Джоконды. — Как же я не люблю твои сюрпризы, — тяжело вздыхает Чону, в тайне умоляя матушку-природу о том, чтобы прямо сейчас в него попала смертоносная молния. — Посмотри на эту волшебную ночь, Чону, — поднимая взгляд наверх, к чистому тёмному небу с россыпью звёзд, наслаждается дантист. — Сегодня всё на моей стороне. Прохлада пробирается под футболку Ю, но тот лишь незаметно ёжится и старается выбросить из головы ненужные мысли. Он идёт сегодня на убийство, возможно, последнее убийство в жизни, и, как ни странно, это не вызывает радости: привычка — вторая натура. Но пока Чону не определился с решением, он будет вести себя как обычно, чтобы не выказать подозрений и остаться при всех конечностях хотя бы до двенадцати часов дня. Когда мужчины достигают своей маленькой «мастерской», Со сразу прикрывает дверь, оглядевшись по сторонам: осторожность никогда не помешает. Чону оказывается в кромешной темноте, вновь ощущая царапающую грудную клетку изнутри, мнимую опасность, исходящую из их рабочего кабинета, но значения не придаёт: он вообще не в себе последние два дня, поэтому совершенно неудивительно, что разум отказывается подчиняться ему и рисует страшные картины в голове. Мунджо включает фонарик, чтобы бок-о-бок с писателем пройти несколько поворотов и коридор (всё-таки безопасность и конфиденциальность превыше всего) ради одной небольшой комнатки без окон, которая раньше предназначалась для хирургической палаты. Чону громко, тяжко дышит, чувствуя в воздухе приевшийся запах медицинских препаратов, и ждёт с придыханием, когда Со наконец включит лампу и развеет плохое предчувствие юноши. Чувства обостряются, кажется, будто Чону даже может слышать учащённое сердцебиение Мунджо (настолько тишина душит давлением), который медлит с освещением и готовится развязать бантик, открыть коробку и показать настоящее содержимое своего подарка — то, с чего всё началось. — Пообещай мне довести дело до конца, — принуждает Мунджо Ю, уже давно прикрепив самый короткий поводок к его воображаемому ошейнику. — Обещаю. — А что ещё остаётся? Так, чувствуя трепетное, поглощающее волнение, будто школьница перед выпускным, Мунджо всё-таки нажимает на кнопку, которая включает мобильную медицинскую лампу. Холодное белое свечение заполняет душную комнату, и теперь наконец-то можно было разглядеть, кто на самом деле лежит надёжно привязанный к стоматологическому креслу без возможности вырваться и убежать. Вперемешку с головокружением на спине Чону выступает холодный пот, из-за которого футболка мгновенно противно липнет телу. Оно же перестаёт слушаться, в ушах оглушительно звенит, будто рядом бьют в огромный колокол. Перед ним лежит Юнгхва. Настоящая Со Юнгхва во плоти, живая и невредимая. Пока что. — Мунджо… — Чону так редко произносит имя своего демона-искусителя, что дантист затаил дыхание: это как самая прекрасная песня, западающая в душу, самое изумительное вино, вкус которого запомнится на всю жизнь, произведение искусства божественной красоты, на которое хочется неотрывно смотреть целую вечность. — Да, — подтверждает самые худшие догадки Со, оставаясь в тени. — Это твоя драгоценная полицейская. — Нет… — душа трескается, распадается на мириады обломков, которые с характерной болью впиваются в сердце, разрезают его на куски. — Нет, Мунджо… Не надо, прошу, — Чону смотрит на такое знакомое, родное лицо, которое не сияет привычной приветливой улыбкой, и подходит ближе, превозмогая предпосылки к нервному срыву. Чёрные как смоль волосы аккуратно уложены, глаза мирно закрыты, словно девушка просто-напросто ненароком уснула на приёме у врача, который учтиво разрешил ей побыть здесь ещё немного, лишь бы она почувствовала себя отдохнувшей. Одежда чиста, на коже отсутствует синяки, не видно заметных травм — хороший признак, у которого точно будут плохие последствия. Девушка выглядит точно также, как и в их последнюю встречу. Перед глазами Ю мелькает каждый казалось бы незначительный, тёплый момент между ним и Юнгхвой. После первого приёма Чону у психолога, когда тот был особенно расстроен и подавлен, она поехала на другой конец города, чтобы купить его любимое мороженое и порадовать совместной прогулкой. Когда он забился в истерике после очередного кошмара и заперся в комнате, не желая выходить, она говорила с ним целую ночь по ту сторону двери, лишь бы знать, что с Чону всё в порядке. Первая рвалась к нему в палату, чтобы отвлечь от дурных мыслей и развеселить. Юнгхва была добра. Она помогала, любила отдавать, искренне наслаждалась улыбкой Ю и была уверена, что это взаимно. Девушка любила других больше себя. Она возвращала силы жить одной лишь улыбкой, смехом заставляла открываться миру, а прикосновениями делала Чону лучше, спокойнее, делала его самым умиротворённым, довольным и иногда даже наивным, что не могло не забавлять. Чону безумно хотел увидеть её с того самого момента, как подался в бега на пару с Мунджо. Хотел снова услышать хотя бы одну глупую шутку, почувствовать хотя бы частичку тепла, окунуться хоть в одно воспоминание с головой и не ощутить боль, жгучую, заставляющую опустить руки и настолько необъятную, что невозможно не попасть под её влияние. Ю столько раз мечтал об их встрече, длинных и крепких объятиях, даже какое-то время о том самом поцелуе, изменившем всю жизнь. Он видел её везде — в соседке затхлого мотеля, в посетительнице бара, в прохожей на улице, в каждой женщине, во сне, иногда даже в себе, когда весь мир кричал Чону сдаваться, а он не стал. Девушка должна была безвылазно сидеть на работе в поисках Ю. Должна была ночевать у родителей, смеясь и беседуя за семейными ужинами. Должна была помогать двоюродной сестре с переездом, поехать в отпуск, читать в библиотеке, гулять с друзьями — да что угодно, только не оставаться самой. Но сейчас Юнгхва лежит перед ним на одре смерти и ждёт своего часа, когда Чону лично вынесет приговор и приведёт его в исполнение, как послушная виновная. Полицейская не заслуживает такого — уж что-что, а теперь Ю не допустит такую же ошибку, как с Кваном: стоило всего лишь представить, как очаровательная Со ласково произносит «Чону», и силы вновь появились у до этого теряющего сознание юноши. — Нет, Мунджо, — твёрдо заявляет он, бросив строгий взгляд на мужчину, скучающе сложившего руки на груди. — Я же сказал, что тебе сначала не понравится. — Я не трону её. — После секунды молчания Ю поправляет себя: — Мы не тронем её. — Думаешь? — заискивающе говорит Мунджо, в точности зная, чем закончится этот разговор. — Может, дашь мне шанс? — Я сказал нет. Мы не убьём её. Это ни к чему, — смелость Ю бьёт ключом только тогда, когда дело касается близких. — Я бы не был так уверен на твоём месте. — Что ты имеешь ввиду? — Что бы ты спросил у Юнгхвы, если бы она спасла тебя? — Чону сводит брови к переносице, не понимая, к чему ведёт врач. — Не смотри так. Правда, хорошенько подумай. — Мунджо проходится к медицинскому столику, мочит кусочек ваты в нашатырном спирте и приводит Юнгхву в чувство. — У тебя есть шанс задать его прямо сейчас. Ослепительный свет заставляет щуриться, а сильная головная боль — протяжно застонать. Девушка пытается прикоснуться к изнывающий вискам, но с ужасающим страхом, даже через пелену спутанного сознания понимает, что не может пошевелиться. Всё ещё с закрытыми глазами она делает несколько попыток выдернуть хотя бы одну руку, высвободить тело, но обессиленная валится обратно на кресло, прислоняясь затылком. Когда глаза относительно привыкают к свету, Юнгхва всё-таки начинает чётко видеть и не может поверить в происходящее. — Чону? — Знакомые очертания вызывают мгновенное бешеное сердцебиение. — Чону, это ты? — Юнгхва! — Ю подходит ближе, не страшась показаться после стольких ошибок. Он невесомо касается девичьей руки, что не ускользает от дантиста, который только закатывает глаза и громко вздыхает, надеясь, что Чону услышит и больше не будет подвергать себя опасности быть съеденным. — Юнгхва, я так рад тебя видеть! — Чону, что происходит?! Куда ты пропал?! Где мы?! Почему я связана?! — вопросы сыпались крупным градом, но Ю совсем не хотелось на них отвечать. Каждое объяснение напугает её, а какое-то ещё хуже — разочарует. — Тебя также утомительно слушать, как и год назад, — нарочно со львиной долей нахальства произносит Мунджо, вклиниваясь в диалог. Он выходит из-за спины полицейской и словно специально подставляет своё лицо под безжалостный свет, чтобы та более чётко смогла разглядеть зачинщика данной встречи давних друзей-недовлюблённых. — Не может быть… — вырывается у шокированной девушки, которая лично убеждала Чону в том, что все твари из их ада мертвы. — Чону…! Чону, что происходит?! — Да-да, давайте пропустим эту скучную часть, где все удивлены, что Со Мунджо жив, — отмахивается мужчина, задумавший сегодня повеселиться от души. — И перейдём к более интересной теме разговора. — Пожалуйста, прошу тебя… — готовый стать на колени, упрашивает, как ребёнок, Ю, наблюдая, как на лице подруги застыла маска отчаяния и безысходности: да, поверить в то, что Мунджо жив, действительно что-то из ряда вон выходящее. Она настолько сбита с толку, что боится даже слово произнести, не то, что сопротивляться влиянию искусного манипулятора. — Ты подумал над тем, чем я просил? — Что это за игры? — Чону, пожалуйста, — по щекам Юнгхвы стали скатываться слёзы, которые нельзя было контролировать: мозг пытался справиться с обилием полученной информации. — Этого не может быть, просто не может… — Ответь, — настаивает Мунджо, игнорируя женский плач и надоедливый скулёж. — Да, я подумал, — сдаётся Ю, с надеждой, что всё это закончится как можно скорее. Чем больше он сопротивляется, тем ужаснее пытки для него потом придумает Со. Какой вопрос я бы задал Юнгхве? В голове мечутся разные варианты. Родные не слишком переживают? Моё место на работе не отдали кому-то другому? Коллеги тоже помогают в поисках? Как ты? Как много неоплаченных счетов пришло мне на почту? Наша любимая группа всё-таки приехала в Сеул? Ты ходила с кем-то на этот концерт? Разные, про разных людей. Чону хотелось узнать всё и сразу, но юноша понимает, что на самом деле на подкорке сознания задолго до этого разговора был выжжен самый важный вопрос, который он задавал небесам больше миллиона раз. Каждый раз, когда Мунджо в очередной раз ломал Ю, принуждал к насилию, заставлял задыхаться в слезах, в мыслях почти незаметной тенью мелькал именно он и ничего больше, символизируя пик отчаяния и смятения. Писатель застыл. Он не может осознать, кто больше не готов: он — задавать вопрос или Юнгхва — отвечать на него. — Сейчас, дорогая Юнгхва, Чону кое-что спросит у тебя, — Мунджо смеряет её брезгливым взглядом, топчит, изничтожает, не оставляя даже маленьких частичек. — Попробуешь соврать — вспомню, что по образованию я дантист и проведу небольшую операцию. Девушка дёргается, будто кролик, пойманный в зубы волка, и вжимается в мебель как можно сильнее, пытаясь слиться с ней. Когда Со отходит и без слов даёт Чону команду говорить, тот встречается с глазами Юнгхвы, в которых плещется паника, и желает откусить себе язык, лишь бы не произносить следующие слова. Он мешкает, однако под давлением Со всё-таки капитулирует и спрашивает то, что душит его с момента похищения: — Почему так долго…? — Чону перестаёт дышать вовсе, чувствуя, как на глазах проступает еле заметная пелена из горьких слёз. — Почему ты так долго искала меня? — Зачем ты ведёшься на это, Чону?! — Юнгхва умоляет из последних сил не падать так низко, не зная, на каком дне Ю находится сейчас. — Прошу, помоги мне…! Помоги… — Тебе нужно просто ответить, и всё это закончится, — просит Чону, желая пойти по пути наименьшего сопротивления. — Я обещаю, что всё это закончится. — Освободи меня! Освободи, прошу! — Почему же ты уклоняешься от ответа? — голос Мунджо довольный, мягкий, злорадствующий. — У тебя что, есть секрет от Чону? — Он становится позади юношеской спины, гордо возвышаясь воплощением зла, и сеет раздор, как и полагается Люциферу. Юнгхва испуганно стучит зубами, точно промёрзла до мозга костей, и переводит виноватый взгляд на Ю, забывшего напрочь о Кване и других неважных сейчас проблемах. — Юнгхва, что… — юноша выдыхает, стараясь держаться на плаву и не потерять голову окончательно. — Юнгхва, что за секрет? — Чону… — Расскажи мне, прошу. Я не хочу делать того, о чём очень буду жалеть. Тишина барабанит по вискам, загоняет иголки под ногти, заживо сдирает кожу — мучит и пытает. Девушка отводит взгляд, словно очень горит желанием рассмотреть лежащий на полу камень, и Ю начинает понимать, что Мунджо не зря затеял всю эту игру. Его лучшая подруга скрывает что-то настолько ужасное? Хотя это точно не переплюнет ни единый поступок Чону. — Я люблю тебя, Чону, — признаётся она, посмотрев писателю прямо в глаза. — Я так люблю тебя… — Переходи к сути, — бросает Со, источающий недовольство. — Прости меня. Прости, я не знала… Если бы только тогда я поняла, что ты в беде… — девушка тараторит, излагая каждую, даже мимолётно пришедшую в голову мысль. — Всё могло бы быть по-другому. Я… Я просто хочу, чтобы ты понял меня, и… — За что ты извиняешься? — с непониманием, но ощущением какого-то глобального обмана спрашивает Ю. — Не молчи. Пожалуйста, хватит молчать, Юнгхва. — Она молчит, потому что никогда не искала тебя, — томно шепчет на ухо Чону Мунджо, который бы с удовольствием прямо сейчас опустил парня на колени и насладился сполна. Мужчина слегка касается чужой спины, стоя совсем близко не столько для Чону, сколько для реакции Юнгхвы: пусть знает, чей он по праву. — Что? — Писатель перестаёт чувствовать, думать, чётко видеть перед собой. Ладони неизбежно потеют, а голова отключается, словно единственный орган, который не отказал — сердце. — Юнгхва, что он такое говорит? — нервно улыбнувшись, говорит Чону, игнорируя присутствие Со по всем параметрам. — Это же неправда. — Парень пожимает плечами, уверенный в истине. — Это же неправда, да? — улыбается ещё шире, зная, что это какой-то розыгрыш от врача-садиста. — Неправда, же, Юнгхва… — чувствует разбитое сердце, которое безмерно болит. — Чону… — Скажи мне, что он врёт. — Чону, послушай… — Почему?! — сначала голос хриплый, надтреснутый, ломкий. — Почему ты не искала меня?! — а потом переходящий на крик, в котором уже нет никакой доли сожаления — только злость. Чистая, уничтожающая всё хорошее, откровенная злость. — Я бесследно пропал, делал ужасные вещи, ежедневно хотел сдохнуть, а ты даже не искала меня?! Как?! Я так ждал, когда ты найдёшь меня, я так надеялся на то, что ты вытащишь меня из этого Ада… А ты даже не вызвала полицию?! — Чону цедит слова сквозь зубы, прокручивая все моменты отчаяния, когда вспоминал о былом и держался только ради спасения. — Я думала ты сам сбежал! — Как я мог тебя бросить?! Я не представлял без тебя свою жизнь! Ты была всем для меня! Чёрт, да я даже уехал с Мунджо, лишь бы ты была в безопасности! А сейчас я узнаю о том, что тебе было глубоко наплевать на меня! — Выслушай меня, пожа… — Да к чёрту! — кричит юноша и одним движением переворачивает столик с инструментами, который с кошмарным лязгом падает на пол. Мунджо молча наблюдает за своими усердными стараниями и мечтает о банке пива в такой драматичный момент. — Я решила, что ты испугался… — превозмогая страх, произносит девушка. — Ты вёл себя странно в последние дни, бредил «Эдемом», говорил о том, что хотел бы умереть. Ещё и я со своим поцелуем! Я подумала, что ты сбежал от всего и всех. Испугался чувств, запутался и просто убежал! Я хотела дать тебе время, я думала, что так будет лучше… — Лучше?! Я убивал людей, — с холодом, жёсткостью произносит парень, заглядывая в женские глаза, полные не то ужаса, не то сочувствия. — Я убивал их, закапывал, сжигал их вещи… Пока ты жила своей жизнью, я проходил через Ад. — Прости меня. — Простить?! — кажется, вопль Чону можно было услышать даже за несколько кварталов: он вкладывает в голос всё, все эмоции, которые довелось пережить, и чувствует, как освобождается — становится свободным от собственных оков. Связь с Юнгхвой, как тонкая ниточка, обрывается с каждой секундой всё сильнее, быстрее. — Я не хотела, чтобы ты таким стал — это правда! — Каким…? — взяв над собой контроль на несколько мгновений, задаёт вопрос Чону. Из-за неё он попал в этот нескончаемый кошмар, а она теперь будет говорить, что он изменился? — Скажи: каким? — Ты знаешь! — в отчаянии женский голос переходит чуть ли не на писк. — Нет, скажи это вслух, — он приказывает, точь в точь как Со — как тот человек, которым он когда-то боялся стать. — Скажи, Юнгхва! — Монстром! — безумный взгляд Чону падает на губы девушки, из которых так нещадно вырывается это отвратительное слово, и в мозгу юноши случается диссонанс. Он заглядывает ей прямо в глаза — затуманенные, некогда счастливые — и осознаёт одну простую истину. Всем на меня плевать. Никто не заметил, никто не помог, никто не попытался найти его и спасти! Пока он грезил мечтами о спокойной жизни, строил отношения, любил, другие обходились с ним, как пустым местом — жестоко, бездушно. И теперь Чону должен выбрать побег? Побег куда? К тем, кто забыл о его существовании? — Нет… — тихо произносит Ю, перестав пытаться склеить разбитый стакан, который уже никогда не будет прежним. — Нет, это не я монстр. Это ты предала меня. Это из-за тебя я здесь. Это из-за тебя я стал таким, какой есть сейчас. — Чону… — ей неумолимо хочется достучаться до того Ю, которым она так дорожила когда-то, но в душе Юнгхва с печалью понимает: ему уже не помочь. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — вой умирающего животного, последняя песнь разодранной птицы. — Я сказал заткнись! Но ярость продолжает бурлить под кожей, зудеть, вынуждает сходить с ума, а глаза — открыться: в этом мире никому до него нет дела, кроме Мунджо. Только он пытается сделать его счастливым, только он всегда рядом, только он делал для него хоть какие-то поступки, и никогда не забывал. Со Мунджо уже не был каким-то преступником из далёкого прошлого, он был частью Чону, неразделимой половиной, его тенью, жизнью — всем, что имело значение. Чону морально разложился. Он перестал верить вновь, но на этот раз окончательно. Для него теперь существует лишь один человек, за которого он будет держаться. И ради этого человека Ю готов убить даже лучшую подругу. Чону бросается к Юнгхве резко, неожиданно, сдавливает руками бледное горло и дрожит всем телом от удовольствия — ох, какого же желание лишить жизни ту, из-за которой это всё началось. Девушка хрипит, кажется, пытается что-то сказать, но слова теряются в характерных удушению, сдавленных звуках, которые слышатся как утренняя трель пташек — приятно, нежно, даже как-то возбуждающе. Монстр! Монстр! Монстр! Чону прерывисто дышит, чувствует превосходство, благодаря которому возносится до небес и окончательно закрывает дверь в прошлое. Теперь ему не за что держаться, ухватиться для сохранения здорового рассудка. Пришло время определиться и занять ту сторону, где нет места боли, агонии и страданиям. Мунджо рад принять парня с распростёртыми объятиями, поэтому только тихо созидает личный Рай, наблюдая за становлением чего-то совершенно нового, неизведанного. «Сколько же загадок кроется в тебе, Лапуля», — проскальзывает в голове, что непременно заставляет по-доброму улыбнуться. — Я ненавижу тебя, — последнее, что слышит Юнгхва перед тем, как потерять сознание. Мутные глаза, покрытые красной сеткой лопнувших капилляров — последнее, что видит Чону перед тем, как стать другоубийцей. Он не смог остановиться. Обещаю, я доведу дело конца. Не смог вернуться обратно. Я убил тебя. Не сможет никогда стать прежним. Я убью всех. Ю громко, протяжно выдыхает, когда заканчивает — электричество расходится по венам и заставляет запрокинуть голову назад, отдаться моменту. Он отшатывается назад, пытается сориентироваться, взять себя в руки, однако у Со совсем другие планы на перевозбуждённого юношу. Мунджо высокомерно оглядывает женский труп, наслаждается искренними эмоциями Ю, но не забывает о самом последнем задании на сегодня: — Осталось ещё кое-что. Конечно, он знал. Мужчина в первый же день нашёл глупую записку в вентиляции, прочёл и усмехнулся: какая же детская наивность оставлять такие вещи, а не сжигать их сразу. И хоть это подтолкнуло на кульминацию сегодняшней ночи, Со слегка разочарован, что придётся ждать до самого дня, чтобы разобраться со всякими мелочами вроде старого добровольца на смерть, который решил, что сможет обхитрить самого умного человека в мире. Но то, что Мунджо получил после запланированной встречи Нгаи с Чону, достойно любых долгих ожиданий и упорных усилий. — Вы пришли, — спокойно констатирует факт Чону, стоя перед только что зашедшим мужчиной. Хорошее настроение блещет через край, а в груди разливается тёплое чувство удовольствия после сегодняшней ночи — подарок Со оказался настолько дорогим, что за него можно и убить. — Здравствуй, Чону, ты готов? — интересуется Нгаи, напряжённый от страха, потому что всё-таки не каждый день он помогает вызволить кого-то из плена преступных лап. — Пошли быстрее, у меня не очень хорошее предчувствие. Но вместо убеждений в обратном Ю лишь улыбается. Безумно, плотоядно, мысленно отрезая по кусочку от живой плоти, которая бьётся в предсмертных судорогах. Это пугает, настораживает. Нгаи осторожно отходит на пару шагов назад, почувствовав неладное, но внезапно испытывает острую боль в спине и останавливается, не в силах обернуться. Кто бы мог подумать, что за старым стеллажом всё это время прятался дантист с идеально заточенным ножом, чтобы наконец избавиться от всех так мешающих до этого помех? — Сдохни, сукин сын, — поворачивая орудие и причиняя ещё больше боли, холодно говорит Со и бросает умирающего старика на твёрдый бетон. Переступив через тело, как через ненужный хлам, мужчина быстрым шагом подходит к юноше, чтобы поставить окончательную точку. Мунджо грубо хватает Чону за затылок и по-хозяйски целует, пока Ю забирается под лёгкую рубашку и проводит кончиками пальцев по любимой коже. Дантист не останавливается, вкладывает в поцелуй изнывающее желание и проводит по лицу парня рукой, которая как раз испачкалась в крови глупого старика — специально, самодовольно, злорадствуя над всей планетой, потому что у него всё-таки получилось. А Чону, побитый жизнью и разбитый вдребезги Чону ластится, льнёт ближе, чувствует горячую жидкость на щеках и сам горит ещё больше, умоляет о большем. Сходит с ума. Делает то, что умеет лучше всего. Но даже в этом безумии Ю поэтически замечает, что солнце стало светить ярче, трава стала зеленее, а небо — голубее. Тени не пугают, отражения не разговаривают, а сознание стало чище, понятнее: он нашёл себя. Смог преодолеть огромное количество трудностей, прошёл все стадии принятия, и в конце концов понял, кто он есть на самом деле. Чудовище. Самое настоящее чудовище. Может, кто-то решит, что он не достоин жизни и заслуживает только долгую и мучительную смерть. Но ведь в этом огромном мире гораздо больше таких людей, как они с Со Мунджо, не так ли?