Цугцванг

«Нет, ну всё-таки Кван не заслужил» — решает Чону, проснувшись рано утром на следующий день. Писатель задумчиво смотрит в потолок, размышляя о надёжно спрятанной в вентиляции записке, и устало зевает: этой ночью он просыпался каждые полчаса, ворочался и непроизвольно заставлял Мунджо делать то же самое. Но в отличии от последнего Ю так и не смог сомкнуть глаза и вдоволь отдохнуть, потому что убитый позавчера паренёк постоянно является ему в коротких снах и просит лишь одного — пощады. Пощады, которую так и не получил. Чем он отличался от остальных? — спросит кто-то. Чону ответит — всем. Кван не был похож ни на одну жертву, которая побывала в лапах Мунджо. Он не напоминал старых соседей, не был олицетворением пороков человечества, не нёс бренную ношу в виде тёмного прошлого на плечах — парень просто-напросто оказался не в то время не в том месте. Может, стоило возразить? Пойти против, потеряв только обретённое доверие и расположение дантиста? На секунду стать прежним Чону и напомнить о том, что его когда-то воображаемый побег может в любой момент стать реальностью? «Снова подставиться, — размышляет Ю, — это того стоит?». — О чём ты думал всю ночь? — хриплый голос слева заставляет Ю напрячься, как можно упорнее сверлить взглядом потолок без желания повернуть голову и ответить. — Я спал, — лёжа на спине, врёт юноша и совершенно не боится быть раскрытым: Мунджо в любом случае прочитает его мысли и сделает свои выводы. — Ты лжёшь, — говорит Со, следуя отведённому для подобных такому случаю сценарию. — И? — равнодушно и незаинтересованно отмахивается Ю, в душе которого вновь происходит неравная борьба между относительным добром и жесточайшим злом. Чону вроде как добровольно и бесповоротно отправился в пучину сущего Ада, сразу на девятый круг, где быстро освоился и принял свою судьбу как должное: что ещё остаётся, когда мир загоняет тебя в угол и измывается, как может? И всё было бы хорошо, на своих местах, если бы не дурацкая записка незнакомца, мысль о которой ни на мгновение не покидала голову Чону, тяжело лежащей на подушке, потому что это означает, что надежда ещё есть. То, чего он так продолжительно лишался, день за днём переставая верить в хороший конец, и то, что так внезапно и случайно оказалось у него прямо в руках. Это наполняло сомнениями, вырывало почву из-под ног и вынуждало смотреть на всё с той, старой стороны. Пойти на встречу с неизвестным означает предать Мунджо, который показал ему истинный правильный путь и дал смысл существования, а сделать вид, будто ничего не было — предать самого себя, некогда мечтавшего о подобном геройстве, удачном случае, когда кто-то наконец обратит на него внимание и захочет выслушать, увидев в нём человека. Обычного, глупого и порой отчаянного, но человека, который сдался под натиском обстоятельств и не смог дать достойный отпор тому, кто и утащил его в самую глубь темнейшего омута. — Как же мне нравится твой дурной нрав, — чуть улыбнувшись, признаётся Мунджо: пока Ю остаётся строптивым, искра в их безумных отношениях не погаснет никогда. — Не хочешь говорить — не говори. Но когда я узнаю, что тебя беспокоит, я решу эту проблему. «Как же!» — хочется ответить Чону, которому хоть с кем-нибудь бы посоветоваться по грызущему душу поводу. Губ Чону касается еле видимая усмешка: даже не «если» — «когда» — небеспочвенная самоуверенность, которая каждый раз подтверждается всё новым и новым действием. Со даже не представляет, что проблема у Ю не в том, что тот застопорился на середине книги. — Ты когда-нибудь дашь мне хоть немного свободы? — не столько с отчаянием, сколько с шуткой спрашивает писатель, которому глубоко внутри очень нравится подобная решимость. — Ты же выбираешь, что нам есть на ужин, тебе недостаточно? — Мунджо приподнимается, опираясь на локоть одной руки, а второй — проводит кончиками пальцев по грудной клетке Чону, будто перебирая натянутые до предела струны — аккуратно, но с чувством. Чону издаёт тихий смешок, улыбается, напоказ закатывая глаза. Всё-таки нет ничего удивительнее их странной связи: оба, изначально родившиеся в абсолютно разных мирах, встретились и сплели судьбы так крепко, что, кажется, уже не получится разорвать. Можно пытаться убегать, убеждать себя в обратном, скрываться до конца жизни, но пропадёт ли это проклятое ощущение в груди при виде Со? Сможет ли Чону смотреть на фотографию Мунджо по всем национальным новостям в телевизоре после его поимки и не вспоминать тайные, интимные связи под покровом ночи? А получится ли смотреть в зеркало и перестать видеть пропитанную кровью одежду, тёмные отметины, укусы на шее и эту жесткость в глазах, привитую неоднократным актом убийства? Это не любовь. Это зависимость и насилие. Ежедневное, грубое, безжалостное насилие, которое рано или поздно зайдёт настолько далеко, что придётся приковывать себя самыми прочными цепями к батарее, чтобы сдержать в узде и не перейти границу окончательного безумия. Каждое продуманное действие Мунджо накладывает свой неизгладимый отпечаток, который нельзя убрать, выжечь и забыть, только стиснуть зубы и принять как дарование, смириться. Чону уже чувствует, что теряет связь со всем человеческим, но ему также прекрасно известно, что это только начало. — Идём в душ, — говорит Со, на лице которого читается только надменность — такая привычная, душащая своей однообразностью надменность, которой невозможно не подчиниться. Мунджо знает, что управляет ситуацией, всегда решая за двоих. Но даже у контроля должен быть рубеж. — Пошли. А Чону верит в каждый шаг. Следует по пятам, не отходит ни на секунду, боясь сделать что-то неправильное, будто беспомощный щенок от хозяина, не противоречит и ведёт себя, как ему скажут. Потому что гораздо легче не формировать свою личность, а взять чужую, готовую, с виду идеальную, как Со, но уже знакомую: неизвестность будто неизученный океан, на дно которого опускаться смертельно опасно и страшно, сколько жизней не отбери. Но загвоздка не в подражании, а в проекции самого себя на происходящие события: дошёл бы Чону до такого, не появись на его пути когда-то садист в медицинском халате? Обнажённый Мунджо встаёт, хватает за руку медлящего Чону, который ещё не успел полностью встать на ноги, и увлекает его за собой в ванную комнату, куда через неплотную, рулонную штору проникают робкие, неяркие лучи предрассветного солнца. Со переступает бортик ванной, что сразу повторяет всё ещё не пришедший в себя Ю, и включает воду, предварительно задёрнув большую пластиковую штору от брызг на полу (всё-таки, он не монстр какой-то — заливать соседей). Из верхнего душа, расположенного настолько высоко, что даже Мунджо со своим ростом помещается без каких-либо неудобств, десятками потоков потекла ледяная, пробирающая до мурашек вода, что мигом заставила Ю взбодриться и даже слишком: с губ срывается грубое ругательство, которое моментально соблазняет Мунджо, так желающего парнишку в любое время дня и суток. Мужчина притягивает писателя ближе, кладёт руки на его талию и целует, аккуратно, сдержанно, будто неопытная девушка в первый раз — напоминая о том жутком, неловком поцелуе с Юнгхвой, который не вызвал никаких особых чувств. Целомудренно проводя руками по мокрой спине, он не настаивает, не давит, даёт больше времени освоиться, проявить инициативу самому, но ощущает, как Чону хватает его за затылок и углубляет поцелуй — быстро, без терпения, с долей животного инстинкта — как всегда. Потому что Ю перестал сдерживаться, прячась за маской — он смотрит своими горящими глазами, прижимается своим безупречным, греховным телом и чувствует своей отмеченной Дьяволом душой всё до мелочей, рациональное и не очень. Холод нисколько не остужает кипящий в крови пыл, и Мунджо обнажает ровные, похожие на клыки зверя, зубы в довольной улыбке и резко прижимает Чону к плитке, чуть не сбив того с ног. Мужчина ждёт, будто наблюдает за добычей издалека, ища самые слабые места, и закусывает губу, улавливая на ней похотливый взгляд: ох уж этот мальчишка, божившийся, что не спит с парнями. Вода тонкими ручьями стекает по густым волосам Мунджо, по большей части послушно струясь по лицам, обволакивая мужские тела, попадая в глаза и вынуждая тяжелее дышать от разительного контраста, благодаря которому время останавливается навеки, запечатляя этот момент в памяти. Красивый, сексуальный, более глубокий, чем миллионы до него, такой, который хочется поставить в рамочку и положить на самое видное место. Чону с усилием смотрит в бездушные глаза напротив, понимая, что сейчас происходит борьба — самое настоящее сражение меж двух самых опасных людей на земле — творца и его ученика. Ю ощущает, как Со проникает в его сознание, пользуется слабиной и последовательно преодолевает барьер за барьером, потому что старательно пытается эти ветхие барьеры удержать. Мужчина заходит дальше, чем следует, выворачивает душу наизнанку и смотрит, смотрит, смотрит! Чону знает, что происходит: Мунджо любой ценой хочет выудить из него причину необъяснимой тоски, поэтому мучает, издевается, воздействует, как наркотик, и скребётся в сознании, как бешеный кот — с пристрастием и не жалея сил. Это совсем не взгляд возлюбленных, это хуже. Плотоядный, кровоточащий злом и пропитанный одержимостью, он скручивает органы в тугой узел и связывает конечности, сводит с ума и заставляет идти на вещи, неподдающиеся сознанию здорового человека. Отсутствие страха делает из людей настоящих животных, готовых растерзать друг друга из одного лишь желания, голода, а внутри Мунджо настолько глубокая и чёрная пропасть, что страшно представить, какого её содержимое. Но почему-то Чону хочется посмотреть, увидеть воочию, что ещё скрывает это чудовище. Что ещё можно украсть для себя. Именно поэтому Чону не знает, на какую сторону в итоге встать. Он бросается из крайности в крайность, шагает по острой грани, стараясь выбрать из двух зол меньшее и пойти по пути меньших потерь: после утреннего душа парень горел, после очередного ухода Со вновь засомневался, а идя по улице сейчас и вовсе думает над тем, чтобы в тайне сбежать ото всех или покончить с собой лёжа в той самой ванной с перерезанными венами. Слишком сложный выбор, который нельзя принять, не выслушав обе стороны. Магазин, о котором упоминалось в записке, одиноко стоял в окружении мусора и таких же разорившихся, исписанных граффити мест, что невольно навевает крупицу тревоги: если что, ничьи крики не будут слышны жителям страдающего от бедности района. Ю открывает скрипучую дверь, входит внутрь, удивляясь целым, заляпанным грязью окнам, и осторожно, будто проверяя пол на мины, проходит в середину, чтобы осмотреться. Несколько стеллажей хаотично валяются на полу, а некоторые стоят в окружении ненужного хлама, которым завалено всё помещение. Дневной свет просачивается яркими, тёплыми лучами, в теории давая людям узреть встречу через стёкла, однако Чону знает, какой логике подчинялся тот, кто написал записку: если хочешь что-то спрятать, прячь это на виду. Тем более прятки от Мунджо всё равно не помогут — он из-под земли достанет того, кто ему понадобится. Пока Чону отвлечённо рассматривает потёртый баннер, повествующий о выгодных скидках несколько лет назад, характерный звук старой двери заставляет сердце уйти в пятки, а колени — задрожать. Ю даже не знает, хочет ли оборачиваться: боязнь увидеть полицейскую форму или ещё хуже — знакомое лицо стремительно берёт верх над другими эмоциями. Юноша закрывает глаза в надежде открыть их и оказаться в совсем другом месте, подальше от этого, где пульс не скачет, как строптивый конь, однако благодаря следующим словам незнакомца он осознаёт: это реальность, а не сон или бред от подхваченной лихорадки. — Здравствуй, Чону, — осторожный, но низкий голос разрезает оглушительную, тягостную тишину. Парень медленно оборачивается и переводит дух, выдохнув как можно тише, чтобы не показывать грызущее изнутри волнение. Перед ним стоит абсолютно неизвестный мужчина лет пятидесяти, но это ещё не означает, что можно расслабиться и трепать языком: уж что-что, а проверки Мунджо научили его верить в исход каждого даже безумного варианта развития событий. — Кто вы? — обычный вопрос, не вызывающий подозрений. Если что, можно доказывать Со до последнего, что он там оказался совершено случайно, по дурацкому стечению обстоятельств и времени. Вообще, если это всё-таки затея дантиста, на этот раз он подошёл к делу с юмором и даже слишком сложной маскировкой: незнакомец средних лет одет в простой однотонный свитер, чёрные штаны и старенькие туфли, будто тот безобидно проходился мимо и случайно забрёл в это гнилое местечко. Отсутствие волос делает его ещё более безобидным, чем очки: отдалённо мужчина смахивает даже на дедушку Ю, который умер много лет назад. Это не обаятельный Санхён или добродушный, умело орудующий ложью Минхёк. Это новый уровень обмана, к которому простым смертным только стремиться и стремиться. — Самое главное, что я знаю, кто вы, — парирует он, закрыв за собой дверь и сделав пару шагов вперёд, но не настолько близко, чтобы увидеть торчащий кончик скальпеля из штанов Чону — так, на всякий случай для любой непредвиденной ситуации. — Это не ответ. — Думаете это знание поможет вам в вашей ситуации? — Думаю, что это знание не позволит вам погибнуть прямо сейчас, — с бо́льшим напором, серьёзно говорит парень, сцепив зубы. Промашки ни в коем случае быть не должно. — Если не скажете, то эта встреча окончена. Я не доверяю тем, чьё имя не знаю. — Хорошо-хорошо, вы правы, — сдаётся мужчина, неосознанно шагнув назад: слова Ю, похоже, слегка дали дрожи в руках. Если он действительно знает о писателе, то понимает, что ему пришлось совсем несладко в последний год, и доверия нет ни к кому, даже к себе. — Меня зовут Нгаи. Я приехал сюда, чтобы разыскать сына. Он ушёл из дома три недели назад, поэтому сейчас я пытаюсь найти его и вернуть в Чхонджу. — Почему я должен вам верить? — хмурясь, спрашивает Ю, ища подвох в каждом слове. — Потому что я единственный, кто узнал вас из этого гадкого притона. Пожалуй, этому можно было поверить. Конечно, не до конца, но если предположить, что Нгаи из цивилизованного общества, то он наверняка видел сюжет об «Эдеме» и фотографию Чону, что находилась в сети и новостях на протяжении долгого разбирательства по этому делу. Чону облизывает губы, пересохшие от волнения, и искренне интересуется: — Почему вы хотите мне помочь? Какое вам дело до меня? — Когда я увидел ваше лицо, долго не мог вспомнить, где видел его. Знал только, что оно мелькало перед моими глазами так часто когда-то, что не могло не отложиться в памяти, — объясняет Нгаи, всё ещё держа безопасную дистанцию. Так и вспомнил — посмотрел самые громкие новости за прошлый год. Почитал о вас. Живёте хорошо в Сеуле, работаете, книги пишете. Нетрудно догадаться, что здесь не по своей воле. — Может, и по своей? — Очень сомневаюсь, что тот перерезавший всем глотки ублюдок, которого все считали мёртвым, ваш друг, — опрометчиво предполагает герой без плаща и принимает более уверенную позу — выпрямляет сутулые плечи и готов даже сделать шаг вперёд, если это понадобится. — Вы заметили? — с надеждой прежнего Ю спрашивает парень, желая услышать так желаемый когда-то ответ «Да, я заметил тебя! Тебя очень тяжело не заметить!». — Мне жаль тебя, мальчик, — снисходительным тоном произносит мужчина, поджимая губы и мотая головой из стороны в сторону. Человеческая жестокость часто задевает за живое. — Искренне жаль. Взгляд, которым он одаривает парня, полон сочувствия. Не гнева, холода или сумасшествия, а обычного, человеческого сочувствия, которое пробирается под кожу и греет так тепло, как никакое одеяло. Неужели таким его до сих пор видят люди? Чистым, обычным и добрым невезучим парнем, который просто-напросто оказался не в то время не в том месте? Таким искренне хочется быть. Но осадок от ужасных поступков, которые совершил Ю, не дают ему даже немного насладиться прежним отношением. Сам того не осознавая, он наказывает себя и пытается отговорить любящего отца от передряги, в которую тот попадёт, если попытается помочь. — Я совсем… совсем не хороший человек, меня не нужно жалеть. Я многое натворил и не хочу утягивать кого-то за собой на дно. — Это не тебе решать, я сам этого хочу, — твёрдо заявляет мужчина, который явно живёт сам себе на уме. — Мой сын такого же возраста, что и ты. И если бы он попал в такую ситуацию, я бы хотел, чтобы кто-то ему тоже помог. — Вы не понимаете. Этот человек не простой убийца… — тихо, чуть ли не шёпотом говорит Чону, на подсознательном уровне боясь того, что Мунджо их подслушивает. В голосе слышится дрожь и ничтожная нотка страха, которая всегда жила в сердце Чону, на чьей бы стороне тот не был — добра или зла. — Он охотник. Задушит вас и глазом не моргнёт, если узнает. — Если вы не скажете, то и не узнает. Я обошёл это место вдоль и поперёк перед тем, как зайти, никто не следит за нами. Осталось только вам сохранить самообладание, чтобы всё прошло, как надо. — Что вы имеете ввиду? — Я увезу вас завтра отсюда. Поедем в полицейский участок, где вы будете в безопасности. — Почему сейчас не вызовите полицию? — Знаю я эту полицию! Сначала не поверит, проверит через несколько дней, а потом спугнёт этого подонка, и вам не видать спасения! Я прочитал: когда он творил злодеяния в «Эдеме», полиции было просто наплевать. Я не доверю им вашу жизнь, не хочу пачкать руки в крови, зная, что мог помочь. — Вы… Вы слишком добрый человек, — делает вывод Ю, тяжело дыша от накатившего потрясения: это действительно сейчас происходит с ним, а не с кем-то другим? — Не будь хороших людей больше, чем плохих, этому миру давно бы пришёл конец. А я просто хочу сделать доброе дело. — Я боюсь, что… — Нет, — строго перебивает Нгаи, уже настроенный на дело. — Я заберу вас завтра отсюда же. В это же время, пока он куда-то уезжает. У нас будет время в запасе. — Вы следили за ним?! — даже Чону не настолько верил в свои силы, чтобы заходить за личные границы Мунджо. — Просто запомнил, во сколько он уезжает и приезжает. Не берите в голову, вам нужно только не выдать нас и прийти сюда, как сегодня. Справитесь? — Я… А… — Чону запинается, не в силах найти правильный ответ, сглатывает вставший в горле комок нервов, и всё-таки выдаёт: — Хорошо. Хорошо, я приду завтра. — Если вы завтра не придёте, я сомневаюсь, что смогу вам помочь. Я этого парня тоже боюсь, не хочется связываться с ним. Хорошо хоть, мой сын уехал, от греха подальше, — Нгаи, переступая камни, грязные бумажки и прочее барахло в пыли подходит к двери, приоткрывает её и осмотрительно оглядывает улицу в поисках чего-то подозрительного. Но, к счастью обоих, ничего не предвещало беды. — Что ж, я так понимаю, мы всё решили, — мужчина ступает одной ногой за порог и прощается. — Досвид… — Нгаи, а как зовут вашего сына? — вдруг желает узнать Чону, ощущая в груди противное чувство тревожности и беспокойства. — Кван, — отвечает тот. — Моего мальчика зовут Кван. — Нгаи скрывается за дверью, оставив Ю в одиночестве и ступоре, в котором он провёл ещё десять долгих минут, пытаясь переварить услышанное.

***

— Чону, — снова спокойно зовёт парня Мунджо, который неподвижно лежит на матрасе, будто умер. — Чону! — Да! — опомнился юноша, только теперь почувствовав запах ароматных токпокки, стоящих на столике. — Что?! — Ничего, я с тобой уже пять минут разговариваю, — с тенью обиды, как самая настоящая ранимая личность, упрекает его Мунджо, смотря сверху-вниз. — Я не заметил, что ты вошёл. — Я вижу, — всерьёз говорит Со, испепеляя Ю взглядом. — Расскажи мне, что случилось. — Переживаешь, что я могу хоть раз что-нибудь утаить от тебя? — с ухмылкой поднимается на ноги Чону, стараясь держаться и не впасть в истерику, что хочет сделать с самого полудня. — Нет, я доверяю тебе, — слова удивительно странно звучат из уст похитителя, убийцы и виновника десятков преступлений (а то и больше). — Но я хочу знать, что с тобой. — Просто я… — растерянно, не зная, как начать, говорит Ю, боясь взболтнуть лишнего. — Я переживаю насчёт парня, которого мы убили позавчера. — Квана. — Что? — Я видел, как ты посмотрел его документы. Так и говори. Переживаешь насчёт того, что мы убили Квана, — в Мунджо всегда кроется загадка, но сегодня она особенно сложная: к чему эти глупые игры разума? — Да… В общем… Да, я переживаю насчёт этого, — сознаётся Ю, потерев переносицу от нескончаемой мигрени. — Почему? — Он не был похож на тех, кого мы убивали до этого. Обычный молодой парень, как я. Зачем мы тронули его, если могли убить какого угодно пьяницу из бара? Мунджо с умеренным тщеславием позволяет себе лукавую улыбку. Он всё-таки сдерживает громкий смех и начинает подходить к Ю, вызывая у того внезапный приступ страха: неужели он обо всём догадался? Когда спина Чону обречённо соприкасается со стеной, он вжимается в неё, не в силах бороться с напором Со, и чувствует аккуратное прикосновение к своему лицу — мягкое и заботливое. Такое, словно юноша состоит из песка и развалится за мгновение, стоит только чуть сильнее надавить. — Ох, Чону… Знаешь, что такое искусство? — поглаживая покрасневшую на щеках кожу, вещает Мунджо. — Искусство — это эмоции. Яркие, сильные. Без этого убийство просто преступление. А я не преступник. Я творец. — Но… — А искусство, как ты прекрасно знаешь, требует жертв. Если бы этот мальчишка держал язык за зубами и меньше рассматривал моё творение, я тебе честно говорю, я бы и не притронулся к нему, — убеждает Со, приблизившись к чужим губам почти до конца, еле касаясь чувствительной кожи. — Не беспокойся об этом, прошу. У нас сегодня особая ночь. — Опять сюрприз? — Это не сюрприз. Это финишная прямая, — ехидно улыбнувшись, путает Ю дантист, не умеющий общаться, как нормальный человек. — Это как? — У Чону даже слишком плохое предчувствие: не может столько событий происходить в одно и то же время. Неужели его ждёт наказание за тот разговор в магазине? Перед глазами сразу появляется привязанный к креслу старик, умоляющий пощадить, как и его сын когда-то. — Скоро узнаешь, Лапуля.