EDO 2103: пинк эйга

Очередное поражение. Очередной провал. Миназуки пришел по его голову, и он ничего не сумел. Может, Ханзе был прав. Отора стал слаб. Он начал проигрывать, раз за разом, и, значит, перестал быть достоин существования. Слабак. Мусор. История повторялась… нет, не повторялась, она лишь закономерно продолжалась, ведь так говорил ему Нанами еще тогда, много лет назад. Что он жалкая и недостойная жизни крыса, чьей судьбой было сдохнуть там, у Нумачи, когда как она должна была выжить и продолжать жить, наслаждаясь всеми ее благами. Ведь жизни были достойны только те, кто добивался высот, кто был на пике, кто был силен, хорош в чем-то — а слабаки должны были сгнить. И он в том числе. Майтрея дал ему второй шанс. Даровал силу повторить жизнь вновь, но он воспользовался Его даром неверно, исказил истинный смысл слов своего учителя, опорочил имя Его своими грязными поступками и тем, что продолжал существовать. У Оторы был шанс остаться в собственном разуме, воссозданном мире, но раз за разом он выбирал реальность, надеясь, что там действительно что-то изменится, что там его будут ждать. А затем он рушил чужие жизни, пытаясь вкусить их сладкий плод: любви, нужды быть необходимым кому-то… Все — ради чего? Просто жизнь ошиблась. Она наказала сестру, хотя умереть должен был Отора. Его труп должен был лежать там, прибитый к стене, над его телом должен был измываться Нанами, но не над ней. Поиздевалась, решила повеселиться. Когда сестра умерла, умерла и его вторая половина, его «кокоро», «иноти» — душа, единственная причина жить дальше. И сейчас, эта череда проигрышей была лишь финальной предсмертной агонией. Потому что СОЦБ вышли на него. Миназуки вышел на него. Он убьет Отору, должен — но ему не дадут. Слишком сильно тот наследил, он это знал. Ханзе был прав, несомненно. Стоит им поймать его, как они влезут ему в голову, и на этом можно будет ставить жирную точку, потому что Майтрея тогда, в ночь, когда даровал ему дар, свидетелем чему была лишь слепая зеленая луна, наказал: не дай кому-то влезть в твою голову. Как только СОЦБ подрубятся, он умрет. Глупо и бессмысленно. Но он не должен умирать. Не должен… Почему? Что даст ему жизнь? Он никого не вернет. Ему некуда возвращаться. Никто его не ждет. Но… Боже, как он не хотел умирать. Чем он это заслужил? Что он такого сделал, что жизнь так наказала его, что отняла единственного любимого человека, друзей? Семью? Что в ту ночь, когда он был готов расстаться с жизнью по-настоящему, его учитель не сумел опустить меч и убить его? Он потерял волю к жизни, потерял желание смерти, все, что мог Отора сейчас — продолжать свое бессмысленное пустое существование, вторгаясь в чужие головы и забирая себе все, что было у них: хорошего и плохого, потому что от него осталась лишь пустая раковина. Даже Ханзе от него отвернулся. Пробитая насквозь нога вдруг подкосилась; он рухнул вниз, на асфальт. Сверху нависали грязные стены переулков, из раны продолжала течь жидкость, мешавшаяся с грязью, приобретала грязный синий оттенок. Надо было что-то сделать. Это опасно. Пусть он чувствовал боли, но нельзя было оставлять все на самотек. Так можно и… Но зачем? Не проще ли будет умереть тут и покончить со всем? О, если бы только он мог все исправить. Тогда. Вернуться назад. Перед глазами вновь стояла знакомая картина. Пламя, пожирающее здание. Чужие останки вокруг. Терпкий запах крови. А перед ним, черным силуэтом на фоне огня, стояла фигура с крепко зажатым в руке мечом. Ах, да. Точно. Так все тогда и было. Потом человек перед ним обернулся, но вместо знакомых светлых глаз он увидел чужие — и совсем другое лицо, обезображенное страхом и горечью. Словно это ему было больно. Словно это он это пережил, словно не прибил Отору тогда к земле своим сраным мечом, словно не бросил умирать, испугавшись. Сбежал, словно жалкая крыса. Слабак, дерьма кусок, единственный, кто заслужил смерти, это он! За то, что ничего не сделал! — Я не могу. Я не могу… Я так виноват. Прости меня, пожалуйста. Но я не могу. Вот бы он не сбежал тогда. Сделал хоть что-то. Спас. Помог. Не бросил. Добил наконец. Пальцы сомкнулись на глотке, но в видении все было неверно: не Нумачи наконец добил его, подарил наконец блаженство смерти. Это Отора стоял над его трупом, наконец, избавившись от проблемы, от человека, который сломал ему жизнь своим бездействием, своим фальшивым горем, человека, не сумевшего остаться взрослым в тот единственный момент, когда это требовалось больше всего… Отора моргнул. И лицо человека под ним изменилось. Юное, изуродованное шрамами. По его вине тоже. Ямато. Мальчик, которому он взломал голову когда-то; переживший это и вернувшийся к рассудку. Встреченный вновь, на обрыве, когда тот собирался сигануть вниз, убить себя, но Отора не дал, вновь вмешавшись, вновь забравшись в голову. До встречи с Ямато Отора никогда не встречал их, тех, кому поломал жизнь одним лишь прикосновением, но потом… Но, в итоге, Ямато не злился. Лишь поначалу, но потом даже назвал его другом. Его прикосновения, слова… Что-то давно забытое и далекое, что Отора утратил десяток лет назад в том пожаре вместе с благоразумием и желанием жить. Ямато был хорошим человеком. Как бы Отора хотел быть таким. Способным на прощение. В самом конце, когда они простились, он схватил его за руку и улыбнулся, отчего края у некоторых ран на лице расширились, а затем бросил глупое, абсолютно бессмысленное: — Не хочешь? Станцевать! Что за жизнь без танцев? Сестра тоже любила танцевать. Подражая матери. Даже ее имя значило танец, божественный. Как жаль, что он не сумел сохранить эти мгновения. Как жаль… Даже ее лицо стало далеким, расплывчатым, Отора совсем не помнил его: ведь в отражении он больше не видел сестру, лишь пустую оболочку, отчаянно имитирующую ее внешность. Но раковине далеко до сестры. Хром никогда не скопирует ее настоящей красоты, блеска глаз и улыбки. Та сестра умерла, сгинула, и он был лишь дешевой копией, созданной ради одного — чтобы помнить. Не забывать свою ненависть. Ко всем, кто их погубил. Нанами… Да, Нанами. Отора убьет его, найдет и закончит незавершенное. Сам. Задушит голыми руками, как тот поступил с Кагурой. Но для этого ему нужно было уйти из-под пристального взора СОЦБ, не дать Миназуки себя убить. И Миназуки виноват тоже, что спас его тогда, лучше бы он дал ему умереть и не спасал ценой собственного здоровья, вешая на Отору еще один непосильный грех. Долг, который он никогда не искупит. Миназуки тоже виноват… Нет, там был другой человек. Смотревший на него с мерзкой жалостью, бормотавший извинения под нос. Не предотвративший ничего. Бесполезный мусор. Это он рассказал Миназуки, что Отора был жив. Это он вел СОЦБ по его следу. Точно! Потому что сам был не способен его убить! Да! Это так! — Я так виноват… Отора убьет Нумачи. Накажет его за вину. Лишит жизни еще одного злого человека. Так и поступит. Найденной в мусоре изолентой он замотал пробитые части, вышвырнул ее прочь. Плевать. Синтокожа порвалась еще несколько лет назад. Он все починит потом, когда все сделает, когда закончит работать. С трудом он поднялся на ноги и пошатнулся; ударился боком о стену и тяжело зашипел, чувствуя, как не слушаются поломанные конечности. Ничего. Все в порядке. Нумачи слабак. Он не сможет его убить, опять помедлит, застопорится. Жалкий предсказуемый тюфяк. Даже в таком состоянии Отора запросто его одолеет, а потом убьет. Да. Точно. Точно. Тяжело оттолкнувшись от стены, он двинулся вперед, не замечая чужого пристального взгляда. Черная кошка с яркими зелеными глазами смотрела на него, не мигая. Рыскать по старым доскам было подобно каким-то археологическим раскопкам. Как в том старом глупом фильме, «Индиана Джонс», кажется? Только без кнута и модной шляпы. Нырять в обсуждения старше года было любопытно хотя бы из-за резких перемен в настроении общества: вот, например, слив информации о проектах «Накатоми», обсуждения до и после — абсолютно ничего общего! Происходящее наносило свой неповторимый отпечаток. Нечто подобное происходило в истории и раньше: повальная цензура, резко поднявшиеся меры предосторожности, страх перед иностранцами, и так далее, так далее… Впрочем, некоторые сферы жизни менялись плохо, только если они не резонировали в ответ на какие-то грандиозные события в мире. Разумеется, это были слухи. Теории заговора, шепотки на кухне, сплетни в курилке: вне зависимости от хода истории, старые россказни не менялись, лишь изредка обрастали новыми подробностями, особенно те, что ходили на грани городских мифов. Сообщество андроидов, в существовании которого были уверены лишь СОЦБ. Призраки умерших нетраннеров, до сих пор бороздившие Сеть. Огромный корабль данных, плывущий настолько медленно, что его не засекают сканеры корпораций. Сотни, тысячи слухов: и Отора был их частью, вклинился в пантеон городских богов, став страшилкой. Легендарный нетраннер, способный взломать мозговой имплант одним лишь взглядом! Похититель лиц, сводящий с ума любого, чей облик он примет!.. Знали бы сплетники о том, насколько жалким на самом деле был их обожаемый «Нопперабо». Ханзе лениво полистывал доску. С их разговора с Миназуки прошло совсем немного, а тот уже успел попасть под атаку таинственного хакера и дать Оторе слинять. Впрочем, так даже лучше. Было бы жаль, попадись тот настолько быстро, никакого толкового отвлечения от его проектов. Но кем был тот взломщик?.. Ханзе терялся в догадках, и это его, честно говоря, несколько злило (впрочем, после обезбола голова все равно была ватной, поэтому он сомневался, было ли раздражение настоящим или просто побочкой). Было бы проще, будь у него доступ к логам, но Миназуки отрубил все каналы, кроме рабочего, а потому достучаться до него было тяжелее, чем до мертвеца. Поэтому он наблюдал, по камерам. Отора был предсказуем в своем безумии. Ханзе подозревал, что после такой стычки он пойдет либо в «Номуру», мстить Нанами — и там его расстреляют, печально, занавес, либо же прямиком к своему бывшему куратору. О, дети-солдаты… Потерянное поколение. И такое предсказуемое. Что Отора, что Миназуки. Что щенок Такигава. На досках гадали: может быть, мозги корраптил юрэй? Кто про них не слышал? Мстительные призраки умерших людей, бродящие по Сети, закуска для СОЦБ, миф по мнению толпы, и опасная реальность — для общественного интернета. Феномен, которому не было объяснения, парадокс и причина, по которой тысячи раннеров сидели в Сети до полного отруба: лишь бы стать легендами и очутиться там же, не умирать. В мифологии юрэями называли простых призраков, но тут… Невольно губ коснулась ухмылка. Тогда уж скорее онре, мстительный дух. Камеры рядом работали, провожая жертвенного агнца на финальный бой; жаль, что не передавали звуки, но, глядя на то, как Отора корчится на земле и скребет пальцами пол, отчего фальшивые ногти оставляли борозды, Ханзе видел: как тот бормочет привычную мантру себе под нос, свою молитву, что он-то все исправит, сделает правильно. Сколько раз он это уже слышал? Цокнув языком, Ханзе отметил неожиданно яркое разочарование. Даже после проигрыша… нет, после временного неудобства, вызванного Кичиро и его тупой шайкой, он не чувствовал подобного. Ну и что это было? — Как же ты плох в исполнении собственных обещаний, Отора. Подниматься на этом лифте было… сюрреалистично. Он не был тут сколько, больше десяти лет точно? В восемьдесят девятом случилась резня, и с тех пор он ни разу не посещал это место. Четырнадцать лет. Почти половину жизни. Столько всего поменялось, какие-то баннеры, реклама, рестораны еще и при нем меняли вывески, как перчатки; но, вместе с тем, предместья «Хорая» остались верны себе и замерли во времени. Памятник стабильности, далеким временам, безвозвратно ушедшим… Но прошлое надо было оставить в прошлом. Ничего не исправить. Как не надейся он, но сестра осталась лишь в воспоминаниях, где, год за годом, ее образ вымывался, оставляя место неясным бликам и деталям, не способным сложиться в общую картину. Она никогда не вернется, никогда не посмотрит на него вновь, они никогда больше не поговорят. Мертва. Безвозвратно. Если сансара существовала и была достаточно милостива, то она переродилась и стала кем-то новым. Ох, может, ее карма очистилась, и она родилась в любящей семье, где уже никогда не познает горечи. Если бы только. Но богов не существовало. Как и сансары. Никто не вернется. Кажется, на него оглядывались; Отора не знал. Слухи неслись быстрее мысли. Кто-то наверняка вспомнил: это лицо, эти волосы. Старые воспоминания пробуждались, но никто ничего не озвучил, даже не пискнул — лишь провожали волчьими взглядами, наверное, гадая, что могло ему понадобиться здесь и сейчас. Слишком тесным тут было сообщество, чтобы он мог раствориться в нем бесследно. А ведь когда-то давно он был его частью, таким же, рос тут… Как давно это было. Но ему было плевать, он смотрел лишь вперед, и все мысли его слились в одну, пульсирующую с каждой секундой сильнее: Нумачи, нужен был Нумачи, добраться до него и убить. Покончить с прошлым окончательно, расправиться с Миназуки, а потом… Он решит позже. Да. Сначала, надо было избавиться от Нумачи. Когда вдали замаячила «Тысячерукая Каннон», Отора застопорился. Всего на секунду сердце пропустило удар. Вот он, родной дом. Место, где его ждали. Единственный человек, которому было не плевать на него, сейчас был тут, ждал, и, когда он откроет двери, то его примут с распростертыми объятиями, и Миназуки скажет, что просто хотел передать приглашение… Моргнул. И отшатнулся, увидев пепелище. Нет. Нет-нет-нет. Тряхнул головой, прогоняя наваждение. Это было обманом, очередным фокусом его подсознания. Никакого огня, все как и раньше. Ну, может, посетила внезапно очень злящая мысль, кроме того, что сейчас он тут никому не был нужен. Да. Нумачи его ненавидит. Наверняка. Поэтому он должен убить его, навсегда проститься с прошлым, отделить Отору и «Похитителя Лиц» окончательно. Давно пора. Прошлое лишь сдерживало его. Да. Да. Именно так. Но почему-то ноги сами остановились. Он сомневался? Но он был уверен все время, пока сюда шел. Добровольно, в клоаку воспоминаний, он не сунулся бы. Он пришел сюда с единственным намерением, и должен был его исполнить. Это последнее, что позволяло ему сохранить рассудок. Последнее и единственное. Потом можно и умереть. Проигнорировав вывеску о закрытии, Отора сдернул ее и ввалился внутрь. На пол капнула кровь, скотч порвался. Плевать. Скоро будет не до этого. Полумрак и тишина. Странно. Ведь был вечер, сейчас тут должно было быть полно народу… Может, Нумачи просто был занят. Занимался какой-то чушью, какую он обыкновенно делал. Да. Наверняка. Отора тенью двинулся внутрь. Словно восставшая из пепла, «Каннон» практически не изменилась; даже декор остался таким же отвратительно китчевым. Здесь они жили. Здесь работали. Это место было им всем домом, пока не превратилось в могилу — для всех, кроме трех. Но сегодня он это исправит. То, что не сумел Нумачи тогда. Рука скользнула под барную стойку, и на губах у Оторы заиграла кривая ухмылка, когда пальцы коснулись рукоятки меча. Ну, точно. Ничего не изменилось. Все так же надеющийся на свои умения фехтовальщика. О, он был хорош. Определенно. Но теперь Отора хорошо знал его слабости. Неслышно он проследовал вперед. По лестнице, вверх, в переделанный этаж над, который отжали когда-то под себя. Ступени скрипели под тяжестью веса, но Отора не обращал внимания: он обратился в слух, пытаясь узнать, в какой из комнат сейчас Нумачи. В кладовой? В одной из пустых? Гардеробной, где переодевались работницы? Или же в своей гадкой норе? Решил начать с последней. И не прогадал. Внутри все ликовало. Наконец-то! Наконец он убьет его! Приоткрыв дверь, Отора крепче сжал клинок в руке и проскользнул внутрь. Нумачи сидел впереди, в кресле. Телевизор был выключен, в комнате пахло чем-то сладковатым… Наверное, опять его дерьмовый табак. Не шевелился. Дремал? Можно было атаковать сзади, исподтишка, но одна мысль об этом жутко злила. Так поступал Нанами. Не он. Он встретит опасность лицом к лицу, он убьет Нумачи в честном бою, и тот поймет, что его ученик был лучше, что его ученик был сильнее. Да. Именно так. — Ты ведь уже знаешь, что я здесь. Ответа не последовало, и Отора осклабился. Игрался. Скорее всего выжидал. Какая-то ловушка? Наверняка! Что-то готовит, хочет отомстить за выбитый глаз. Язык змейкой пробежался по губам, скорее по привычке. Отора сделал шаг, два, но Нумачи все еще не шевелился, словно намеренно издеваясь. Изводя его, вынуждая терять драгоценное терпение. — Молчишь? Нечего сказать? Тишина. От хватки рукоять треснула. Рука задрожала. Отора начал медленно обходить кресло, не отрывая взгляда от учителя. — И где твоя хваленая гордость?! Или один раз одолел, и больше видеть не хочешь?! Сам говорил про связи, или что, передумал?! Не рад больше своему ученику?! На последних словах голос сорвался на крик, эхом откликнувшись в пустых коридорах. Но затем — вновь тишина, мертвая. Даже не пошевелился. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее клокотала внутри Оторы ярость. Он так и знал. Эта дрянь плевать хотела на него, на остальных. Наверное, он был только рад от всех них избавиться! И сейчас просто издевался, смеялся про себя над нерадивым учеником. Ну, ничего. Отора убьет его и завершит эту нелепую историю. — Ответь мне! Пора прекращать. Эту глупость. Нумачи просто издевался, и Отора шел у него на поводу. Но следующая фраза вышла жалкой, словно скулеж. — Ответь мне. Ну же. Он сделал шаг вперед, еще, но резко замер, когда ощутил под ногой что-то. Резко опустил взгляд и опешил, когда осознал, что наступил на трубку. Ту самую, курительную, от которой вечно воняло цветочными запахами, что растили на паре блоков ниже где-то в «Хорае». Нумачи не стал бы засыпать с ней в руке, он всегда — даже до пожара — щепетильно относился к таким вещам и обращался с ней максимально аккуратно. Не только чтобы не подпалить чего-нибудь. Это был подарок ему от очень важного человека, как утверждал Нумачи, поставившей его на ноги. В душу закрались подозрения. Аккуратно наклонившись, Отора поднял трубку и повертел ее между пальцев. Затем, приблизился к Нумачи еще, на шаг, два, и осторожно коснулся плеча. И резко отпрянул. Холодный. Окоченевший. Хлопнул. Свет в комнате мягко зажегся, и глаза у него широко распахнулись, вынудив отступить еще дальше, пока, наконец, Отора не уперся спиной в стену. Задрожал, чувствуя, как забилось быстрее сердце и участилось дыхание. Странно. Давно так не волновался. Давно… Нумачи был мертв. Взгляд — остекленевший. Был мертв по крайней мере день, не меньше: тело окоченело и полностью остыло, а кровь на одежде, на груди, где, видимо, ему пробили сердце, уже успела приобрести темный бурый оттенок. Кто-то убил его, но почему? Почему он не сопротивлялся? Нумачи же был умелым бойцом, намного лучше многих, так почему же… — Нет… Нет-нет-нет-нет… Нет! Этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться этого не могло случиться… Нумачи не мог умереть! Он должен был стоять тут, ждать его. Смотреть своим мерзким жалостливым взглядом, говорить о прощении и умолять вернуться. Должен пытаться поговорить с ним, убедить решить все мирным путем. Так почему он сидит тут, мертвый?! Почему не защищался?! Он ведь наверняка знал! Он не мог так просто умереть! Почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему… — Пожалуйста, — проскулил Отора. — Пожалуйста, ответь. Не бросай меня. Нумачи не мог умереть, он просто не мог бросить его, как сделала это сестра, как было с остальными. Он был последним человеком, которому было дело до Оторы, который ненавидел его, который любил его, который знал его настоящего, который… Никого не осталось. Лишь Миназуки. Но тот хотел лишь его смерти. Один. Совсем один. Как всегда. Меч выпал из рук, со звоном упав на пол. Схватившись за толстовку, Отора сжал ее до хруста ткани и медленно осел на колени. Схватился за волосы, чувствуя, как дрожат руки. Этого не могло быть. Этого просто не могло случиться. Нумачи должен быть жив, он должен был закрыть свой гештальт сегодня, насладиться чувством катарсиса, но вместо этого видел лишь уже остывший труп учителя, только его плоть. Он ничего не скажет, не улыбнется, он больше никогда ничего не услышит, и сколько бы Отора не молил его о прощении, Нумачи никогда ему не ответит. Это был ад. Может, он уже был мертв, и сейчас видел предсмертные кошмары. Отвечал перед богами за каждый совершенный грех. Наказание свыше. Почему жизнь продолжала лишать его самых дорогих и важных людей? Мать, сестра, теперь он? Почему? Чем он это заслужил? Нанами был прав? Это наказание за то, что их с сестрой рождение привело к смерти отца? Боже, нет, только не вновь. Он ведь шел сюда, чтобы УБИТЬ Нумачи, просто поговорить с ним, хотел услышать и ПРИДУШИТЬ его, боже, почему, он ведь просто… — Отора. Он вздрогнул. И резко поднял взгляд. Миназуки не смотрел на него; его взгляд был устремлен прямиком на Нумачи. Он был спокоен, внешне, но Отора видел, как крепко рука сжимала рукоятку уже собственного клинка, как широко были раскрыты его глаза. Затем, Миназуки опустил глаза, на меч самого Нумачи, и только потом их взгляды встретились. Точно, вдруг осознал Отора. И ощутил, как крепко вцепляется зубами в губу. Это Миназуки убил Нумачи, в наказание за его ошибку. А тело использовал как приманку, чтобы отвлечь Отору, чтобы заставить его оступиться, замешкаться, и с легкостью одолеть. Поэтому Нумачи не сопротивлялся. Потому что знал и доверял Миназуки. Он убьет его. Эта мысль прозвучала в голове у Оторы кристально ясно. И, осознав это, всякий шум в голове исчез. Осталось лишь желание. Отора резко сорвался с места, прыжком. Сгруппировался и ударил ногами Миназуки, выбивая дверь и вышвыривая его в коридор. Меч Нумачи лег в руку, как родной, и Отора бросился следом, надеясь поскорее прикончить его, отомстить, заставить заплатить. Он верил ему, как и Нанами, и он обманул его, забрал важного человека. Но ничего. Скоро он все решит. Скоро все это закончится. Выскочив в коридор, Отора осознал, что там было пусто. Он заозирался и ринулся вниз по лестнице, но в самый последний момент, прямо перед ней, бумажную стенку пробила чужая рука, хватая его за глотку. Миназуки был сильнее, у него стояли сплошь боевые импланты, когда как хром Оторы был гражданским; неудивительно, что вырвать тому руку, вцепившись в нее, не вышло. Не став тратить время на пустые разговоры, он швырнул Отору вниз по лестнице с такой силой, что тот не сумел приземлиться на ноги и тяжело впечатался в пол; ускользнул лишь в ту секунду, когда увидел, как Миназуки прыгает сверху с занесенным клинком. Оптика от удара начала сбоить. Ему почудилось, будто лезвие разделилось на семь — или нет, но Отора решил не выяснять. Крутанувшись в сторону, он бросился к двери, озираясь. Слишком мало места. Ему тут не победить, как в квартире. Нужно пространство для маневров. Плюс тут слишком много лишних глаз, надо убираться из «Хорая». Черт с ним, он убьет Миназуки потом. Выследит и отрежет голову, а потом преподнесет в качестве подношения, подобно Саломее, но лишь уже себе. Очередной проигрыш. Плевать. Он вернется. Подберет подходящий прокси, починит это тело. И отомстит. И тогда… Отора вылетел из бара и резко затормозил. Потому что впереди, плотно окружив выход, стоял вооруженный до зубов отряд. Значки поблескивали в тусклом освещении — СОЦБ, осознал он. Раз тут, значит, договорились с «Хораем». Потому те и молчали — следили за чумной крысой. Затормозил… Быстро; но недостаточно. Последовавший выстрел подчистую снес ему ногу, отчего осталась лишь уже поврежденная, неспособная выдержать его вес. От неожиданности Отора даже не успел уклониться, отстраненно смотря на брызнувшую на пол голубую кровь. Растерялся буквально на секунду — и это стоило ему всего. Когда он вскинул голову, позади вырос Миназуки — схватил за глотку и поднял, игнорируя попытки сопротивляться, а потом загнал в затылочный разъем что-то. Ах, блокиратор. Ну точно. Тело обмякло, словно хромовая кукла. Как хромовый гроб, из которого он не мог выбраться. Слушались только глаза. Ты проиграл, визжало в панике что-то внутри. Тебя выследили и поймали. Ханзе был прав. Теперь ты умрешь, твой мозг выдерут из тела, убьют в тебе последнее человеческое и сделают подопытной свинкой. Ты опять оплошал. Этого ли ты хотел? Затем, Миназуки разжал пальцы: Отора рухнул на пол. К нему, словно стервятники, слетелась остальная свора. Но он не обращал на них внимания, мысли были заняты другим — пожирал взглядом возвышавшегося тенью Миназуки. Пальцем тот случал по уху, явно говорил с кем-то. Докладывал об удачной охоте, пронеслась в голове разъяренная мысль, но возможности озвучить хоть что-то не было. — Да. Да, — кивнул он. — Мы поймали его. Нет, не пострадал. Среди наших потерь нет, но тут труп. Я полагаю. Хорошо, подождем. Спасибо, Такаяма. Следом Миназуки опустил взгляд на него. И бросил кому-то рядом: — Вырубайте. Я убью тебя, хотелось взвыть Оторе. Ты пожалеешь. Но был бессилен. Потом, цвета исчезли.