EDO 2103: пинк эйга

Некоторое время Отора сновал по улицам. Не мог сказать, сколько конкретно… Наверное, около пары дней. Не больше. Организм, подсаженный на таблеточки и прочие интересного состава смеси дольше бы без новой дозы не протянул. С другой стороны, несколько первых лет он регулярно забывал про настоящее тело и едва не помирал с голоду, и ничего, даже спустя неделю был жив, хоть и чувствовал себя дерьмовей некуда (а после знакомства с Ханзе к регулярным головным болям от такого прибавилось зудение над ухом). На улице было прохладно. Либо датчики сбоили. Но, кажется, медленно подступал конец октября… Заметно было по украшениям. Праздник, точно. День всех святых. Когда мертвые могли вновь ступить на эту бренную землю… Но они не вернутся. В голове царил кавардак; из-за резкого отключения то и дело мелькали галлюцинации, оптика глючила и показывала то, что даже его воспаленное сознание четко определяло как бред, фальшь. Далекие образы из прошлого, давно покинувшие его люди… Словно тени, они вели его по темным переулкам, и, стоило лишь на секунду прикрыть глаза, как те сменялись вылизанными коридорами СОЦБ, тоннелями лабораторий «Хорин», и, в финале, местом, что раз за разом преследовало его в кошмарах, не давая упокоиться с миром — черные от копоти стены мега-башни, где вместо окружающих зданий он видел лишь пепелище и следы крови. Но ненадолго: в какой-то момент система окончательно дала сбой и цветопередача отключилась, оставив мир в холодном сером монохроме. Ноги заплетались. Сломанная почти не работала. Он ее даже не чувствовал, все функции ощущений полетели еще в тот момент, когда ее отстрелили; двигалась разве что потому, что импульсы продолжали кое-как передавать сигналы. Но Отора понимал: еще пара улиц, и нога откажет окончательно, и тогда ему останется разве что ползти… Куда? Ему некуда было идти. В квартире наверняка поджидали, это место было скомпрометировано. Хорошо, что пожитков у него все равно не было, деньги лежали на липовом счету, но доступа к нему сейчас не было — зато наверняка был у Ханзе. Отора был уверен, что тот наверняка выждал время, прежде чем стянуть себе остаток ради своих грандиозных наполеоновских планов. Никому больше до него не было дела, Нумачи был мертв, а Миназуки наверняка бросился следом, охотиться. Один. Совсем один. Опять… Может, надо было остаться. Какая разница, умер бы он или нет — все потеряло смысл. А так, хотя бы, его тело послужило бы во благо чему-то, помимо кровавой бойни. Помогло бы кому-то, ученым, или, например, даже тем несчастным, что послужили ему инструментом в закрытии бессмысленного гештальта. Раз уж он все равно искал смерти, раз за разом ища кого-то настолько сильного, чтобы бой с ним (или смерть от его рук) показались лучшим катарсисом этой жалкой трагичной истории. Но Оторе не хотелось умирать; вдруг понял он. Он хотел жить. Эти глупые поиски были лишь меткой о том, как он хотел доказать себе, что достоин существовать дальше, коротким смыслом жизни. Ведь только убивая он ощущал хоть что-то, яркие эмоции, те, о каких почти позабыл. Хорошо было с Ханзе — тот вел его вперед, и, помогая ему, Отора мог забыться. Мог почувствовать себя нужным. Вот бы Нумачи был жив. Вот бы тот труп оказался чужим, фальшивкой. Вот бы… Он бы наорал, конечно. Заехал бы по лицу, так, что синтокожа бы лопнула. Но потом бы все равно простил. Потому что Нумачи был добрым, любил всех своих воспитанников, и даже десять лет назад не сумел прикончить его только поэтому. Потому что тоже где-то глубоко в душе надеялся на хороший исход. Шаг, еще один. Третий. Отора оттолкнулся от стены и вывалился в переулок. Торговый ряд, пустой — вблизи закрытых на ночь предприятий он пустовал, дожидаясь новой утренней смены. Слабо мигали вывески, зазывая внутрь, но ставни были закрыты; и, в этой тишине, где единственным звуком было гудение, Отора был совсем один… Точнее, так ему показалось на первый взгляд. Затем он заметил — одну открытую лавку, с лапшой навынос. Рядом с ней возвышалась фигура в черном плаще и яркими золотыми глазами, Отора уже не различал их цвета, но помнил, по той встрече — вряд ли что поменялось. Мужчина, молодой; с виду просто пиджак, но Отора узнал его лицо, манеру держаться. Уже видел до этого, раньше. Когда Ханзе давал ему указание убить этого парня в комбини, потому что тот чем-то ему насолил. Нишияма… Кичиро. Так его звали. Кажется. Но почему он был тут? Странное место, даже для шиноби. Он явно нервничал, это было заметно по постукивающему по стойке пальцу и бегающему взгляду, но в остальном? Каменное спокойствие. Оторе не было смысла даже обращать на него внимания, Кичиро никогда его не видел, они были друг другу никем — в отличие от Ханзе, который, помнится, исходил от этого парня на говно. Оторе стоило пройти мимо… Но он впился взглядом в Кичиро. Голодным, волчьим. Он знал, что тот мог менять облик, практически на любой. Мог стать кем угодно, измениться так искусно, словно перед тобой стоял именно этот человек, и никто иной. Об этом говорил Ханзе, помнится, в ту ночь, когда попытался от него избавиться. Что Кичиро был бы полезен, особенно его умения. Но Отору не беспокоили подобные ценности, лишь одна мысль вертелась у него в голове — Кичиро мог обернуться кем угодно, даже умершим. Дать ему… Дать ему последний шанс. Поговорить. Исповедоваться. Он с трудом двинулся вперед. Кичиро наверняка его видел. Он был шиноби, был профи, выжил в той бойне в магазине, следом — на корабле, отделался парой царапин. Но отчего-то не реагировал, лишь продолжал уплетать свою лапшу, не обращая даже внимания на уже закрывшуюся лавку, словно ничто — кроме этой лапши — его не волновало. Но плечи были напряжены, пусть не дрожали, значит, чувствовал. Чего-то выжидал?.. Оторе было плевать. Он подошел ближе и опустил на плечо Кичиро руку — тот обернулся, не дрогнув — и затем сжал ее мертвой хваткой. Судя по взгляду, Кичиро это очень не нравилось. Но он молчал. — Ты… — Да? — почти невинно. — Тот… приятель. Их дружок… Язык заплетался. В голове было мутно. Кажется, так смерть и наступала. Жалко, без помпы. Продолжая крепко сжимать пальцами — те не слушались, системы отказывали — плащ Кичиро, Отора оперся ему в плечо головой. Тяжело задышал. Бессмысленная просьба. Кичиро работал на людей, что охотились за ним и Ханзе, наверняка он его сдаст, но Оторе было плевать — так сильно, что он был готов. Рискнуть, чтобы упокоиться после с миром. Да, точно. Так будет… правильно. — Повтори… свой трюк. — Трюк? Голос Кичиро звучал глухо, словно из-под воды. Гарнитура тоже сломалась. — Со сменой… лица. Пожалуйста… Один раз. Он наверняка удивится. Или откажет. Никто не будет слушать городского сумасшедшего, но, отчего-то, Кичиро молчал и не двигался, хотя у него не было ни единого повода дожидаться ответа. Словно он что-то знал… или чувствовал. Отора не мог собрать эту мысль воедино, поэтому лишь продолжил сжимать его пальто крепче, до треска ткани, пока не сумел выплюнуть: — Нумачи. Позови… Нумачи. Сейчас Кичиро скажет «нет» и уйдет. Натравит на него СОЦБ. И это будет правильно. Но вместо этого Кичиро опустил ему руку на плечо. И, когда их взгляды пересеклись, его глаза загорелись иначе — будто связывался с кем-то. Наверное, почудилось. Цвета отказали, а оттенки шалили следом, грозя сломать оптику окончательно. — Хорошо. Отора не знал, сколько прошло. Может, он и вовсе отключился, на пару минут, на час; но, когда распахнул глаза, то вместо Кичиро, все в том же черном плаще, перед ним стоял Нумачи. Без своих дурацких сережек, без грамма яркой безвкусной косметики, как тогда, в ту самую ночь, когда он его не убил — это был он, точно он, с тем блядским жалким выражением во взгляде. Ох, как Оторе хотелось вцепиться в его глотку. Но он лишь поднял глаза, с больным блаженным взглядом. Ноги подвели, подкосились, и он рухнул на колени, продолжая цепляться за чужую одежду. Сейчас бы похныкать, расплакаться, но борги так не умели. Он уже давно утратил то, что делало его человеком. Так давно… — Это ты… — улыбнулся. Лицо Нумачи осталось неподвижным, лишь взгляд опустился. — Я так давно… Хотел с тобой поговорить… Ты просто не представляешь… Хорошо, что Кичиро молчал. Хорошо. Это развеяло бы слабую магию, напомнило бы — что мертвые не вернутся. Но сегодня, в канун Дня всех Святых, можно было и притвориться, что Нумачи сейчас стоял здесь, рядом. Живой. Настоящий. — Я так устал… Потерялся во времени. Постоянно вижу мертвецов. Теряюсь, не зная, где реальность, где — выдумка, — пальцы его ослабли, но он продолжал цепляться, словно только так мог доказать себе, что Нумачи и правда был тут. — Я был плохим человеком. Сломал множество жизней, убил бесчисленное множество… Мне нет прощения. Я никогда не отмоюсь от этих грехов… Я так виноват… Был бы рад… Искупить это все, но что я могу? Во всем этом мире не осталось людей, что дали бы мне прощение, даже я сам. Сколько бы раз я не переродился, содеянное будет преследовать меня. Мне стоило умереть, еще тогда. Вместо сестры. В ночь, когда ты пришел за мной. Но я возомнил, что смогу воскресить ее образ, игрался, пытаясь заменить ее пустышкой, фальшивкой. Испоганил воспоминания о ней, сотворив убийцу с ее ликом. Не этого она хотела. Но разве я слушал? Бежал и прятался в своих эгоистичных желаниях… Мне нет прощения. Я так устал… Как хорошо было бы вернуться назад, туда… Все изменить… Чужая рука легла ему на плечо. И голос, такой далекий, знакомый, произнес: — Сделанного не воротишь. И был абсолютно прав. Сколько бы раз он не каялся, ничего не исправить. Словами дело не исправить. Но что он мог? Особенно сейчас? Он даровал ему божественный дар, но даже с его помощью он ничего уже не мог — лишь в страхе наблюдать за тем, как, словно пожар, разгораются последствия содеянного им. — Ты действительно хочешь так жить? Нет, не хочу. Если бы я только мог все исправить, я бы выбрал другой путь. Но прошлое неизменно. — Ты уже не похож на человека. Человек в нем умер в тот самый момент, когда Отора в последний раз закрыл глаза, еще в своем настоящем теле — а открыл в коконе из хрома и проводов. В ту самую секунду, когда был рожден Нопперабо, а Номура Отора канул в лету, став лишь былью, страшным воспоминанием своего брата, Нанами. — Чего ты добиваешься? Искупления. Только это ему и оставалось. Бежать вперед, не жалея себя, пытаясь что-то наладить. Избавить город от грязи. Спасти тех, до кого эта ржавь еще не добралась. Молиться о собственных грехах и надеяться, что когда-нибудь их последствия… Но голос Нумачи, строгий, оборвал эту мысль и весьма прохладно заметил: — Так ты просто закончишь свою жизнь и ничего не добьешься. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать — собраться и взять себя в руки. Такое существование… это уже не жизнь. Даже Нумачи не желал дарить ему прощения. Да. Жаль. Но так было правильно. Отора был так виноват, и прощать его никто не собирался — верно, абсолютно верно. Он совершил множество зла и одной лишь молитвой тут не отделаться. Если бы он только знал, что именно сделать… Если бы только кто-то ему подсказал. Рука ослабла окончательно и отпустила плащ. Сил держать концентрацию больше не было. Медленно Отора прикрыл глаза, чувствуя, как одна за другой отключались системы. Вот он, блэк аут. Хром, как и плоть когда-то, подвел его. Пусть будет так. Он так устал… Лишь на секунду закроет глаза. В последнюю секунду ему почудилось, будто рядом с Нумачи стоял кто-то еще. Выше, рослее. Тот… якудза. Наверное. Оптика с тихим щелчком отключилась. Когда он распахнул глаза в следующий раз, то в них ударил яркий свет. Поддержка цвета вернулась, как и исчезли проблемы с воспроизведением звука. Каждый чужой шаг четко отдавался в голове; может, потому что тут было эхо. Отора не знал. Он понял лишь то, что был уже не на улице, а рядом стоял вовсе не Кичиро: но спиной. Помещение было тесным, заваленным хламом, словно мастерская, и, стоило Оторе резко опустить взгляд ниже на собственное тело, он увидел вскрытый живот и выпотрошенную оттуда начинку, техническую. Не самое приятное, но совсем неудивительное зрелище: когда Ханзе переставал выебываться, то иногда помогал по мелочи что-то апгрейдить. Он никогда тут не был. Его притащил сюда Ки#@*$, нет, Нумачи? Или Миназуки нашел и решил подлатать перед убийством? На всякий случай он запустил диагностику, опасаясь, что это вновь была симуляция: но система тут же послала его нахер, аргументировав отсутствием свободной памяти — все было занято подключенной программой, искавшей ошибки в поврежденных частях. Но зато понял — точно не сон. Сбоку вертелся парень с яркими глазами, и в нем Отора с трудом узнал того типа с корабля, второго из схваченных Ханзе шиноби. Значит, выжил. Ну да. Как и та девчонка, он же ее видел. Логично. Но почему тут? Значит, это все же был Нумачи, да? Он притащил его сюда?.. Этот парень молчал, он не помнил, про пытки? Не хотел отомстить за то, что сотворил Ханзе? Ведь Отора был его товарищем, это было логично… Он же не знал. Не видел его лица. Но девчонка узнала? Но пацан был не один; над технической начинкой тоже кто-то колдовал, стоя все это время в тени. Поначалу силуэт был неразборчивым, далеким, но, затем, таинственная фигура вышла под свет, в ореол, и Отора замер, осознавая. Да, он видел этого человека до. Около года назад, одна из множества жертв их с Ханзе действий, та, что должна была умереть в том рисковом деле — проникновении в архив «Накатоми», с выздоровевшим после подключения мальчиком, однако, выжившая вопреки всему. Побелевшие рубцы на коже, ледяной мрачный взгляд; один глаз, замененный на имплант. Одеяние мико, словно она жрица, пришедшая сопроводить его на тот свет последним танцем. — Проснулся. Харада. Он не думал, что она вспомнит. Ему-то тоже не было нужды, но о ней говорил тот мальчик, плакал, что не спас в самом конце. Она не должна была — они не встречались-то толком, лишь пару раз в том деле год назад, в марте. И в сотом году, когда Отора изувечил ее в лабораториях «Хорин», сломал руку, хром. Тогда, редкий раз, когда он предстал перед ней в настоящем теле. Но Харада не смотрела на него так, как глядел бы непомнящий, все в ее лице так и говорило о неприязни, отвращении. Помнила. Хорошо помнила все пережитое. Конечно. Конечно она была зла: из-за их с Ханзе действий она потеряла свое место в корпе, подверглась мучительным пыткам, а еще… тот мужчина со шрамом на виске… Он с ней… Что-то делал, Отора помнил плохо, но отчего-то этот факт всплыл в памяти. Да. Что-то ужасное. Как то, что он боялся, что Нанами сделал с сестрой. Но Нанами этого не делал… Не делал же? — У тебя все на соплях держится. Поразительно, что ты вообще куда-то дошел. Он продолжал сверлить ее взглядом, и Харада осклабилась. О, ледяное спокойствие и убийственный взгляд. Верно говорили: можно увести человека из корпы, но не корпу из человека. — Выглядишь дерьмово, Отора. Голос ее звучал холодно, опасно. Как у змеи. — Почему? — тупо спросил он, продолжая краем глаза наблюдать за сновавшим позади пацаном, но Харада не сделала что-то, что он от нее ожидал: не разозлилась, не улыбнулась самодовольно. Осталась равнодушной, холодной. Неудивительно, что она не нравилась Ханзе. Харада была опасна. У нее были глупые замашки, она была самоуверенна, но она была не просто винтиком — работала с той же системой, что и он, поэтому… Некоторые повадки у них были весьма и весьма схожи. Чужие пальцы постучали ему по плечу, прошлись ниже. По разорванной синтокоже. — Ты должна меня ненавидеть. Как многие. — Слишком много о себе думаешь, — цокнула она, качнув головой. Обошла стол и кивнула пацану позади. — Кайто, у нас перерыв. Девочки хотят посекретничать. Иди свои развратные мультики посмотри, не знаю. — Нахер иди, ок? Но вышел, махнув рукой на прощание. Кайто… Да, кажется, так его звали. Это имя назвал якудза. Когда они остались наедине, Отора попробовал двинуться. Моторные функции были отключены, но он видел разобранную ногу, ту самую, сломанную, и сделал вывод, что они были в процессе починки. Харада выглядела очень злой, но явно не собиралась его убивать. Почему-то. Затем, наклонилась. Глаза у нее были такими же неприятными, как у Нанами — очень светлыми, и Отора вяло осклабился в ответ на последовавшее: — Мне заплатили. Вот и все. — Нумачи? Смутилась, заметно. — Кто? Странно. Кто еще? Неужели и правда Миназуки? — Прости, дружище, но я сразу скажу: чинить все я не буду. Мне столько не заплатили. Радуйся, что вообще хоть что-то, — постучала костяшкой по ребрам. — За такие деньги лучше не найдешь. Харада отошла. Раздался щелчок — закурила. Обоняние еще не работало, но отлаженная оптика четко выделила закруживший вокруг лампы дым. — Интересные у тебя доброжелатели, вот что я скажу. Удивительно, что это не господин Ханзе. Ах да. Помнила его. Ну конечно. Людей, ставших причиной твоей поломанной жизни, запоминаешь надолго. Например, Нанами. — Как он поживает, кстати? Харада волчьим взглядом уставилась ему в глаза, но лицо ее не дрогнуло, ничуть не изменилось. Отора знал этот взгляд — она жаждала мести, как многие, и, если ей подвернется возможность, она использует все, чтобы до него добраться. Но сейчас не могла, сомневалась; а все из-за того доброжелателя… Скорее всего Миназуки. Больше было некому. Не Кичиро же это, в самом деле, ему было просто незачем. Некоторое время они провели в молчании. Харада выжидающе смотрела на него, он сам — молчал, рассматривая потолок. Пара заплаток с наклейками консервов… Интересное дизайнерское решение. Когда тишина стала слишком уж невыносимой, она резко отклонилась назад, поднялась. В глазах мелькнуло явное разочарование. — Покрываешь его, да? Он тебя кинул? Можешь не отвечать, я и так вижу, — затянулась. — По такому взгляду сразу понятно. — Какому? — Зацените, все же не спит. Какому-какому, взгляду брошенной собаки. Стоило ему нахмуриться, весьма многозначительно, Харада даже не вздрогнула. Ей повезло, что он не мог двинуться, иначе бы показал, на что такие собаки способны. Хотя, ей ли бояться? Харада уже сходилась с ним в бою; играючи обезглавила одну из запасок. Отмахнулась, и в полумраке искра от сигарет ярким пятном полетела вниз, на кафель. — А потом что? Опять пойдешь в свой крестовый поход? У тебя не хром, а старая развалюха, знаешь, сколько стараний стоило его починить? Все труды насмарку. — Тебя это волновать не должно. — И не волнует, — плотоядно оскалилась Харада. — Просто напомнило кое-кого. Такого же любителя идти убиваться. Сразу видно, что приятели. О-о-о, боги, смилуйтесь над самоубийцами, — сложила руки нарочито драматично, даже с излишком. — Подарите им покой… Глухо рассмеялась, стоило Оторе бросить на нее уничтожительный взгляд. Затем, потянулась за инструментами. И разочарованно, будто ее и правда, может, лишь чуточку, но волновало, заметила: — Ведешь себя ничуть не лучше Ямато. Имя того мальчика, пережившего двойное подключение… Мальчика, которого он спас от прыжка с моста, ворвавшись в голову и испугавшись, отпрянув назад. Отора не ответил, лишь потемнел лицом пуще. Не смотря на нее; на лампу, вокруг которой продолжал виться сизый дым. Дальнейшая работа продолжилась в молчании. Это место практически не изменилось. В трущобах всегда стояла стабильность. Не менялись; забытые всеми, стоящие вдали от мира и суматохи. Подобно не менявшейся годами башне «Тэнгоку», трущобы были оплотом неизменности. Отора знал это. Он был таким же, частью ее вечного монолита, застрявшим в одном отрезке времени. Потому он не удивился, когда нашел это место таким же. Где они с Нумачи сразились в последний раз. Где умер старый Отора и родился Нопперабо. Лишь арматуры не торчало из земли; пятна крови выело дождями и временем. И там, на этом месте, он ждал. Глядел вперед, надеясь, что услышанные шаги были настоящими, живыми, а не очередной галлюцинацией. Ему требовалось так немного, совсем чуточку — закончить все это, поставить точку. Разобраться… Но не только ему. Еще и Нумачи. Ведь он был жив. Отора видел его до этого. Нумачи был жив, и, значит, захочет реванша. Он будет знать, где искать, он всегда знал… Это место должно было стать концом всего, но десять лет назад не вышло. Теперь же ничто их не останавливало. Отора видел его взгляд, ярких золотых глаз, и голосом Кичиро Нумачи твердил, что так и есть. Теперь терять ему было нечего. Все завершится сегодня. Опираясь на отломанный где-то кусок ржавой палки, он поднял голову, услышав далеко впереди шаги. Тяжелые, ровные. Улыбнулся кривым оскалом, когда в темноте разрушенной недостройки показались седые волосы, и, следом, на свет, вышел Миназуки. С оголенным клинком в руке. Значит, без прелюдий. — Не верю, — слабым голосом просипел Отора и лающе рассмеялся. — Я думал, ты придешь не один. Миназуки ничего не ответил. Он уверенно шел вперед, не переходил на бег, и лицо его было мертвенно спокойным. Так, тогда, в этом же месте, шел Нумачи. Он тоже держал оголенный меч в руке, так же высматривал его, опасливо косился по сторонам. Охотился… Точно, осознал Отора. Прийти сюда так, просто — слишком рискованно. Миназуки бы не поступил так безрассудно, значит, сделал единственный верный вывод Отора… Это был Нумачи. Живой! Прямо тут! — Это ты! Я так ждал! — вскочил с места, крепче сжимая в руках арматуру. И радостно, в настоящем блаженстве, крикнул: — Давай! Давай закончим это здесь и сейчас, наконец! Я так устал ждать!.. И ринулся вперед. Отора убьет Нумачи. Да. Раз тот оказался жив, раз не захотел отвечать, то Отора вернет его на тот свет, а затем отправится туда сам. Так будет правильно. В голове крутились мысли, странные, чужие: почему он так думал? Разве это было логично? Сам себе противоречил: Нумачи был мертв, ты сам скорбел по нему, почему ты хотел его убить? Разве этого ты хочешь? Ты не следишь за собственными мыслями, логика действий от тебя ускользает, продолжишь — и потеряешься в образе Безликого окончательно. Удар наотмашь Миназуки остановил клинком. Локтем ударил под глотку, на мгновение дезориентируя. Затем, пинком — в сторону, так, что Отора прокатился добрых несколько метров, прежде чем вскочить на ноги и дать деру, прочь, в темноту коридоров. Где когда-то давно точно так же скрывался и от Нумачи. Ты знаешь, что это Миназуки. Глупо уходить от реальности. Нумачи мертв, бесповоротно, уже полгода — если от него что-то осталось, то разве что прах. Ты не сумеешь победить Миназуки сейчас, его хром куда сильнее твоего, не обветшалый. Он часто проходит техосмотры, потому что он — член общества, нормальный, когда как ты не лучше какого-то дикаря. Боже, кому ты в самом деле нужен? Даже терпевший тебя Ханзе в тебе разочаровался. Говорит о многом. Отора обернулся и резко согнулся, когда над его головой просвистело лезвие. Посмотри: Миназуки тянет время. Он не хочет тебя убивать, хоть и настроен вполне серьезно. Он все еще видит в тебе человека, хотя и понимает, насколько ты безнадежен. Но ты создаешь ему проблемы, неудобства. Не он ли помог тебе сбежать? Может, он надеялся, что ты заляжешь на дно. Скроешься и не высунешь носа, пока СОЦБ про тебя не забудет. Начнешь какую-никакую жизнь, к Хараде подмажешься, что угодно. Но ты решился на этот бой. Словно ничего так и не вынес. Из своего заточения, из регулярного повторения снов. Когда он врезал Миназуки в лицо, пальцы треснули. Хорошая броня. Следующий удар прилетел уже по нему. Видишь? Моргнул, когда отлетел в сторону. Поднялся на дрожащих ногах, но замер, когда прямо перед ним выросла фигура, знакомая слишком. Белые волосы, то же лицо, что он видел в отражении. Сестра стояла перед Миназуки и смотрела на него, странно, отстраненно, и, низко зарычав, он рявкнул: — Ты тянешь меня на дно! Чертов призрак! Отчего-то Миназуки вдруг замешкался. Но разве «чертов»? Только благодаря ему ты еще существуешь и мыслишь, не растворился окончательно в водовороте других личностей. Раз за разом ты поглощаешь все больше и больше, от тебя остались разве что хрупкие крупицы, но если бы не Кагура, если бы не сестра, то ты развалился бы окончательно. Ты просто заглушил в себе эти чувства. Но, каждый раз, когда тебя настигает неудача, ты видишь ее. Разве ты не понимаешь? Не чувствуешь? — Что… чувствую? Так ты не понял. И призрак сестры вдруг улыбнулся, той благосклонной улыбкой, с какой она осталась на старых фото. Чувство облегчения, что тебе не нужно больше завидовать. Отора тряхнул головой, задрожал всем телом и зверем бросился прочь, в темноту. Но, выскочив наружу, вновь увидел далекие крыши и несущихся по ней «Котов», во главе которых бежала она. Его сестра. Улыбалась, смеялась, заливисто, и даже тут он это слышал. Ты ведь завидовал ей. Всегда. Она была лучше во всем, а ты оставался на втором плане, никому не нужный, жалкий. Даже Нанами ненавидел ее больше, чем тебя, ты это знаешь — потому что в тебе еще что-то мелькало от отца, когда как Кагура была воплощением его идеалов, любимая Ниттэном, прекрасная, словно принцесса, сошедшая с полотна. Потому тебя и не убил, ведь ты был просто жалким ненужным ребенком, таким же, как он. В тебе он чуял родное, но в ней? Превосходство. Ты лишь подражал ей, пытаясь забрать себе частичку внимания. И смог вздохнуть с облегчением, когда она умерла. Ведь остался только ты. Может, ты намеренно наследил на серверах «Номуры»? Знал, что за вами придут. И раз избавлялся от вас именно Нанами, то ожидал лишь его. Как и случилось. — Бред! Это не так! — Зачем ты врешь себе? — удивилась Кагура, резко поворачиваясь. Их взгляды пересеклись. Ты испугался собственных чувств. Побоялся забирать себе все, знал, что так нельзя. Создал себе ложное чувство вины, испытывал опьянение, когда получалось все — и забывал Кагуру ровно до этого момента. Но стоило оплошать, и сразу бежал плакаться к ее образу. — Нет! Я… Это не так!.. Я люблю ее, я… Ты не жалеешь, что убил ее. Ты просто хотел понять, любил ли ее, любили ли тебя. Почувствовать на один короткий момент, что окружен заботой, искренней. Вряд ли сестра тебя любила. Ты был лишь обузой, тянувшей ее на дно. Даже Нумачи не видел в тебе ничего впечатляющего. Ему было плевать, и, осознав это, ты взбесился. И чокнулся окончательно. Точнее, сделал вид. Ведь городская легенда привлечет так много внимания… — Нетнетнетнетнетнетнетнет…. Неужели все было напрасно? Так ты думаешь. Но ты начал сомневаться, когда встретил того мальчика. Ямато, так его звали, да? Тебе сказала Харада. Ты осознал, что люди ценят тебя, несмотря на недостатки, несмотря на то, что уже любили кого-то, и осознание, что ты зря убил всех стало для тебя хуже удавки. В тебе зародился свет… Но вместе с тем ты начал осознавать, что живешь. И что умираешь. Что должен умереть. Ведь твоя жизнь бессмысленна. — Это не так… Прекрати… Почему это не так? — Я любил ее. Правда. Она одна говорила мне, что моя жизнь стоила хоть чего-то. Как я мог… убить кого-то настолько светлого, чистого? Потому что ты злодей, Отора. А у злодеев часто нет мотивации. Ты не лучше хаоса. — Я… Это так. — … злодей… Отора остановился, замер, всего на мгновение — пейзаж сменился старым заводом, и в ту же секунду позади выросла тень. Миназуки схватил его за волосы и потянул назад, Отора взревел, ринувшись прочь, перехватил металлический обрубок — и резанул по волосам, обрубая. Белые пряди взмыли в воздух, и он хотел было дать деру, но не успел: чужая рука вцепилась ему в лодыжку и потянула назад, и, затем, стоило ему лишь развернуться… Клинок с хрустом прошил грудь. Отора опешил и не сумел вымолвить ни звука. В следующую секунду к шее что-то подключилось, на оптике вылезло множество окон, и, затем, одно, большое: полное выключение системы, значилось там. Конечности перестали двигаться, в глазах потемнело, и все, что видел Отора в ту секунду — полную темноту. Он чувствовал острие лезвие между ребер, не так четко, но словно фантомную боль. Не видел, мог только мыслить, словно запертый в черной хромовой клетке. Но, почему-то слышал. И понял — это та глушилка, что Миназуки использовал ранее. Просто тогда он обрубил лишь моторные функции, сейчас же — систему целиком. Кроме слуха. Но тот шел нечетко, будто под тонной помех. — Вот и все, — Миназуки. — Приказ выполнен. — Тебе приказали доставить его живым! — женщина. — Он нестабилен. Пришлось убить. — Ты понимаешь, что… — Все в порядке, — другой, мужской. — Мы сделали слепки личности. Попробуем воссоздать. Молодец, Хацуми. — Я заберу тело. — Зачем?! — опять женщина. — Хочу похоронить по-человечески. — Потому что он твой… кто? — Потому что он мой друг. В затылке что-то щелкнуло, и звуки исчезли. Отора остался наедине с собой внутри мертвой стальной куклы. И вновь, он проиграл.