Благие завершения

На случай, если уважаемым читателям интересно, чем в это время занимались Азирафаэль и Кроули… Краткий ответ — да ничем, в общем-то. Чуть более длинный ответ — что-то они, конечно же, делали, как и всегда. Ужины, прогулки, забота о книгах и растениях соответственно; но по большому счету они находились в некотором тупике. Слишком зависимые друг от друга, чтобы снова свести до приемлемого уровня контакт, которого и так было недостаточно, но в то же время удручающе неспособные сделать тот последний шажок, к которому оба стремились последние 6000 лет. Почему? На это может быть только один ответ: потому что, какими бы умными и могущественными ни были эфирные существа — и существа, от них производные, — они также, как правило, невыносимо бестолковы и несведущи во всех по-настоящему важных вопросах. Кроули и Азирафаэль были исключением из многих правил, но, к сожалению, не из этого. Кроме того, им было страшно. Вот так просто. Глупость полная, конечно, и вытекающая отсюда молчаливая стратегия «просто быть его другом» совершенно не помогала делу. Чтобы это продемонстрировать, позвольте нам немного пофилософствовать.

***

Любовь... Любовь, надо сказать, никогда не сдает позиций. Однажды пустив корни, она уже никогда не исчезнет бесследно. Без конца, без устали будет она звучать в вашем сердце, и сколько ни пытайся ее отрицать, заменять, забывать, любовь терпелива и будет ждать своего часа. Вечно, если придется. Мы, однако, признаем, что любовь — после примерно шести тысяч лет — может несколько… притомиться. Возьмем к примеру соловья. Поющий на площади Беркли день за днем, перепрыгивающий с ветки на ветку, щебечущий от души, в какой-то момент он обязательно подумает: «Так! Если они не собираются повернуться друг к другу, улыбнуться и поцеловаться на сон грядущий, то к чему я тут вообще распинаюсь?» Он поет чуть ли не до хрипоты, стараясь заглушить звуки уличного движения, хотя вообще-то у него есть дела поважнее. В конце концов, он свой собственный пернатый, а не просто запевала романтики. Однако в этот момент до соловья доходит, что мы тоже используем его лишь в качестве туманной метафоры о невысказанной любви, так что он оскорбляется и улетает обратно в свое гнездо, торжественно поклявшись, что ноги его больше не будет на площади Беркли, пока мы не оценим по достоинству его таланты, а не один только символизм. Для наших нужд придется найти другую метафору. Желательно, неспособную к бегству. Любовь, надо сказать, не имеет срока годности. Она вызревает, как изысканное вино, погребенное глубоко под землей, и с годами лишь набирает многогранности и богатства. Но хотелось бы заметить: если не поднять бутылку обратно на свет и не откупорить ее, то, ну… нельзя же и сохранить вино, и выпить его, верно? Только представьте себе... Этот хрупкий аромат, эта совершенная сладость, этот соблазнительный вкус, который ждет и никак не дождется в погребе вашего сердца. Не пора ли уже достать его и наполнить бокал? Мы призываем уважаемого читателя внимательно прислушаться к этой мысли, ведь наши герои с этим явно не справляются. И да, мы знаем. Все это, пожалуй, глупо и без нужды поэтично, но факт остается фактом: если бы кому-то пришло в голову вписать этот совет в эпизод сериала «Золотые девочки» и в самоучитель по гавоту соответственно, это бы, возможно, повысило шансы Кроули и Азирафаэля поумнеть хоть на йоту, на мизерный фрагмент, на бесконечно малое приращение... ...И, может быть, этого было бы достаточно.

***

— Я думаю… — нерешительно начала Анафема, отложив ручку. Весь день и большую часть вечера она скрупулезно просматривала случайные пророчества на случайных страницах, делая перекрестные ссылки, записывая краткие содержания и толкования. Было уже заполночь, и Анафема функционировала исключительно за счет неутомимой бодрости очарованной фанатички, в то время как Ньют обходился парой часов сна, четырьмя чашками кофе и появившейся из-за Агнессы нервозностью. — Думаю, мы должны спасти чью-то жизнь. Две жизни. По крайней мере, это то, что я поняла из первых строк, но трактовать их не так просто, как раньше. Вот только я не совсем уверена, кого нужно спасать. И как. — И почему именно нам. Ньют нахмурился, заглядывая ей через плечо в «Пророческий бонус». — Погоди-ка... вот это, насчет «пернатые оба храбьро стояли предъ Отцомъ Первонареченного Янга». Это напоминает мне о… о том случае, о незабываемом... ох, что же это было… ну это, когда… Он почесал голову. — Блин, опять забыл. — О! — внезапно воскликнула Анафема. — Пророчество 1452! Там было что-то о «Начале», в… э-э… — Опять забыла? — Да. — Анафема вздохнула. — Проклятье. Ньют сочувственно похлопал ее по плечу. Серьезно, эти полузабытые воспоминания, казалось, докучали даже больше, чем если бы их оставили целиком. — Почти жаль, что мы сожгли пророчества. Анафема кивнула, рассеянно перелистывая страницу... и замерла. А потом вскочила и выбежала из коттеджа. — Ана? — Ньют бросился за ней. — АГА! — торжествующе воскликнула Анафема из-под заднего сиденья Васаби, держа наперевес стопку мятых карточек. — Парочку мы пропустили! — Вот радость-то. — 59, 3012, 887... 1452! Герта Гаджет связывает упоминание о Начале Восточных врат с ангелом, охраняющим ворота Эдема, и с тем, что он будет присутствовать при конце всего сущего со своим пламенным мечом. — Кого-то мне это напоминает. — Ньют нахмурился. — Он такой… выглядел как… и еще был… уф-ф… — Что ж. — Анафема засунула найденные карточки между страницами «Пророческого бонуса». — Очевидно, от них никакого толку без воспоминаний. Она вытащила свой велосипед из машины. — Запрыгивай на багажник, нам нужно поговорить с Адамом. — Сейчас?! Ведь уже заполночь… — Конечно, сейчас! — Анафема изумленно уставилась на него. — Это же вопрос жизни и смерти, и ты думаешь, нам стоит сначала вздремнуть? — Эм-м. Да. Что ж. Тогда, может, нам взять… — Ньют несколько неуверенным жестом указал на Васаби. Анафема послала ему испепеляющий взгляд. — Глобальное потепление, Ньют! Ньют поразмыслил, не стоит ли еще раз указать на то, что Дик Турпин (Усовершенствованный) потрясающе экономично расходует топливо и, по его же собственным словам: Сияет восток; Чистые ветры весны Я не загрязню. Но пришел к выводу, что если им с Анафемой действительно суждено пожениться — скрестим пальцы, — то он определенно будет из тех мужей, что в конечном итоге кротко бормочут «да, дорогая» в каждом споре, так что он с тем же успехом мог бы принять эту участь уже сейчас. — Да, дорогая, — сказал Ньют и смирился с тем, что будет, как говорится, под каблуком — и ничуть против этого не возражает.

***

Анафема, в целом, была очень осторожным водителем, когда дело касалось велосипедов. Она следила за движением на дороге: в час пик в Тадфилде ходили подбитый фольксваген-жук, очень медленные транзитные трактора, которые вечно задерживали движение на узких улицах, и от четырех до пяти овец. В особо напряженные дни — шесть. Она также обращала должное внимание на ямки и кочки, обладала вестибулярным аппаратом человека, способного при необходимости проехать по канату, и старательно дзынькала звонком, если на ее пути возникало гуманоидное препятствие. Проблема была только в том, что она к тому же гнала как сумасшедшая. Ньют прижался к ней и закрыл глаза, с тоской думая о Дике Турпине. Можно сколько душе угодно называть его старой жестянкой, но присущая Васаби неспособность даже близко, как ни старайся, подойти к любым ограничениям скорости, с которыми Ньюту доводилось сталкиваться, была несомненным плюсом. По крайней мере, рассуждал он, Агнесса, вероятно, сказала бы им, если б они могли погибнуть в велосипедной катастрофе. …Правда?