Благие завершения

Бентли стояла прямо перед входом в театр, ожидая, пока Азирафаэль и Кроули вернутся со спектакля, и мирно занималась своими делами. В данный момент она размышляла о концепции рычага переключения передач в рамках своего наполовину написанного на скомканных салфетках из бардачка манифеста об Автомобильном Экзистенциализме. (Тот факт, что они постоянно появлялись даже в самых ухоженных салонах, вкратце обсуждался в главе «Возникновение в бардачке бумаги и ее существенное значение для ранней мерседианской литературы», Бентли ей очень гордится... ...по крайней мере, гордилась, до того момента как очаровательный знакомый ангел ее водителя не высморкался в нее в феврале прошлого года.) Переключение передач, размышляла теперь Бентли, было исследованием своего Я, но также и адаптацией к автособрату, добровольной, но направляемой интеграцией в дорожное сообщество, состоянием... Она замерла. Странное предчувствие… не опасности, нет, но силы, грубой и едва контролируемой, накрыло ее по крышу. Бентли ненадолго задумалась, не стоит ли спонтанно создать автосигнализацию — которую она ранее считала блажью, предназначенной для более молодых поколений автомобилей — пока не распознала за этой силой совершенно благие намерения. Это, конечно, порадовало. Все-таки на улице были дети. Погодите-ка, подумала Бентли. Дети? В такое время суток?! Да если бы она обладала должными способностями, то задала бы жару нерадивым родителям! Мысленно отложив свой манифест до следующего раза, Бентли обратила пристальное внимание на четверых молодых людей, бредущих по улице, и тот факт, что никого, кроме довольно лохматой шавки, с ними не было. Не слишком подходящая защита, даже в Вест-Энде. Страшно подумать, что может приключиться с бедняжками в Сохо! Бентли была настолько увлечена тихим возмущением и беспокойством, что лишь с опозданием осознала, что юные шалопаи в этот самый момент что-то искали — собственно, ее саму! — Привет! — объявил парнишка во главе группы. — Я Адам. Помнишь меня? Бентли определенно ничего такого не помнила. Как было установлено ранее, она не имела склонности узнавать детей сверх смутного представления о том, что они весьма милы и потенциально неряшливы. Позвольте, да насколько Бентли известно, она никогда даже не перевозила никого младше… Младше… Бентли с внезапной острой ясностью вспомнила корзину на заднем сиденье и своего водителя в крайне взвинченном состоянии чуть более десяти лет назад. Если подумать, это также объясняло странное ощущение силы и то, до чего знакомой она казалась… — Не страшно, если не помнишь, — продолжал мальчик. — Это Пеппер. — Он жестом указал на грозную юную леди, наделенную таким мужеством, которое редко встретишь даже у самых отважных представителей мужского пола. — Брайан. — К этому молодому человеку, скорее всего, всегда прилагался слой грязи. — И Уэнсли. — Весьма серьезный юноша в очках — вот этот парнишка покорил бензопомпу Бентли с первого взгляда! Собака воспользовалась возможностью и задорно залаяла. — Ой, да. И это Пес! — с энтузиазмом закончил Адам. «Бесспорно, очарована», — подумала Бентли, но ничем не показала, что поняла его. Это не входило в ее привычки: ее вполне устраивала разумная степень объективизации. — Адам? Ты же знаешь, что это всего лишь машина… — рискнула сказать юная мисс Пеппер. — ...правда? — О, поверь мне, она нас понимает! — Он повернулся к Бентли. — Верно? Бентли старательно делала вид, что увлечена наблюдением за сидящим на жердочке соловьем. — Глупышка. — Адам осторожно похлопал ее по капоту. Бентли вздрогнула бы, если б могла, поскольку хлопок пришелся как раз по тому месту, которое когда-то давно повредила молодая ведьма на своем велосипедике. — Мы бы тебя не побеспокоили, — продолжал мальчик, несмотря на отсутствие ответа, в то время как остальные молодые люди обменялись полными сомнения взглядами, — но, видишь ли, есть одно пророчество, так что у нас тут Миссия Спасения. А Уэсли прочитал о познавательных описаниях в своем комиксе... — «Чудеса природы и науки», он очень хорош, — почувствовал нужным добавить юный Уэнслидейл, пусть даже для удобства машины. — И правильно будет «подсознательные послания», Адам. — Неважно. И мы подумали, что это может сработать, а Анафема — она, кстати, Лучшая — нашла нужное пророчество в книге Агнессы, вот мы и пришли. Бентли была совершенно уверена, что эта тирада должна была что-то объяснить, но она, хоть разбейся, не понимала что. — Понимаешь, это насчет Азирафаэля и Кроули и того, как сильно они любят друг друга, — добавил парнишка. — Мы думаем, они были бы очень счастливы вместе, но для этого нам нужна твоя помощь. Это заставило Бентли задуматься. Разумеется, она прекрасно знала об их более чем теплом отношении друг к другу (да это и невозможно было не знать), и господин Азирафаэль стал бы достойным компаньоном для такого человекообразного существа, как Энтони Дж. Кроули, бесспорно. Так было не всегда; в первые дни их знакомства, когда Бентли только сошла с конвейера и была впервые представлена «глупому, милому ангелу», которого любил восхвалять ее водитель, она, мягко говоря, скептически относилась к их тандему. Не то чтобы в этом была какая-то вина господина Азирафаэля, которого Бентли считала в высшей степени солидным ухажером; нет, дело было в господине Кроули: чуждый условностям — и это еще мягко сказано, — взбалмошный и своенравный, он был куда менее подходящей партией, чем та, которую господин Азирафаэль мог бы найти, если бы по-настоящему захотел. Ангел же обладал... что ж, по меньшей мере, сносной внешностью — возможно, его могли даже счесть привлекательным те, кто предпочитал более зрелых джентльменов — и имел постоянный доход от своей книжной лавки, что, как ни посмотри, делало его весьма заманчивой перспективой. И все же Бентли была вынуждена пересмотреть свои взгляды, когда впервые воочию убедилась в совершенно равной силе их чувств, и, когда постепенно выяснилось, что господин Азирафаэль совершенно не намерен довольствоваться кем-то другим, будь тот лучше или хуже, она признала, что два сердца, так искренне стремящиеся друг к другу, не должны оставаться порознь. Возвращаясь к сути дела, Бентли была вполне согласна с тем, что Соглашение матримониальной природы поспособствовало бы их общему счастью и доброму расположению духа, и в прошлом горячо надеялась на такой исход. Вот только этого так и не произошло. До сих пор. Бентли всегда гордилась тем, что является спокойным и собранным автомобилем, но, ради Форда! — простите ее пежонский — с нее было достаточно. — Тебе просто надо будет делать то, что мы скажем, и все получится, правда! — Адам изобразил улыбку, более лучезарную, чем противотуманные фары самой Бентли. — Ну? Ты поможешь? Бентли на мгновение задумалась о том, чтобы прикинуться дурочкой… но лишь на мгновение, поскольку решение уже было принято. Проигрыватель в ее приборной панели ожил, и в ночи зазвучали сладкозвучные мелодии кассеты Верди, позабытой внутри. — Теперь все так просто, — запел солист, талантливый тенор по имени синьор Меркьюри, — ведь у тебя есть друзья, которым можно доверять!

***

Пусть чорный жерибецъ изъ рода Бена Тли Скажетъ своему сѣдоку прямо И безъ промедленій Истину Музыкой; Чтобъ его умъ зналъ её Безъ осознанія И дѣйствовалъ въ согласіи съ ней.

***

Запомнить на будущее, сказал себе Кроули, сопротивляясь порыву побиться лбом о руль Бентли. Больше. Никогда. Не спрашивать. Азирафаэля: «Ну, как тебе пьеса?» Это был один из тех не-вопросов, на которые большинство людей из вежливости ответили бы лишь рассеянным «о, неплохо, но не мое», в худшем случае добавив «образ Христа был слишком прямолинейным», и на этом умолкли, поскольку прекрасно знали, что их спросили лишь в символической попытке разрядить неловкое молчание. (Что Кроули и счел нужным сделать, поскольку в последнее время у него появилась необъяснимая тяга сболтнуть «Я люблю тебя!», заполнив слишком долгие паузы.) Азирафаэль... ох. Азирафаэль явно не был знаком с концепцией учтивого не-вопроса. Он воспринял его как искреннее «прошу, просветите меня насчет вашего мнения по этому делу», чем он, опять же, определенно не был. Так что, поскольку Азирафаэль был очень умным, немного сволочью и имел Свое Мнение о Том, Как Все Должно Быть, И Сейчас Было Не Так, тирада, которой он разразился, получилась довольно продолжительной и в основном была посвящена любовному раздиранию пьесы на части, сжиганию клочков и тщательному посыпанию солью земли под пеплом. Это было ужасно, это было жестоко, а главное, это было очень, очень долго. Честно говоря, Кроули не считал, что пьеса того заслуживает. То, что он помнил, было в худшем случае терпимо, а Азирафаэль в то время, казалось, даже наслаждался ей. (Тот факт, что он уделял ангелу достаточно внимания, чтобы знать это наверняка, вероятно, объяснял, почему сама пьеса осталась в его памяти такой расплывчатой.) И ничего из этого — жестокость, бессмысленность, заметная и действительно очень немаленькая ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ тирады — не было проблемой в этой ситуации. ЭТО и было проблемой. То, что ее не было. Что он мог бы слушать Азирафаэля, ведущего словесный крестовый поход против бедного ничего не подозревающего спектакля, до конца своего существования — или, по крайней мере, до тех пор, пока не вдарит по тормозам (в основном для драматического эффекта, в конце концов, Бентли прекрасно справлялась и без него) и не втянет его в страстный поцелуй над приборной панелью. Что Азирафаэль так завораживал его просто в силу того, что был таким очаровательно Азирафаллическим. Что Кроули был величайшим дураком из когда-либо существовавших. — И монолог! — Азирафаэль насмешливо хмыкнул. — Абсолютно… — Чудовищно, — быстро сказал Кроули. Ему нужно было положить этому конец, пока он не забылся и не переполз на колени Азирафаэля с вежливой просьбой без обиняков рассказать ему все, что он думает о «В ожидании Годо». — Как и все остальное. Разумеется. — О да. — Азирафаэль фыркнул, поправляя шарф и делая только хуже. — В следующий раз, Кроули, ты позволишь мне выбрать пьесу. Без обид, но чрезвычайно просвещённым тебя не назовешь. Препирательства. Оскорбления. Вражда! С этим Кроули мог справиться. Он театрально вздохнул. — Пощади, ангел! Ты вечно выбираешь скучные и грустные. — Обыватель, — язвительно бросил Азирафаэль. — Трагедия — это форма искусства! — Скучная форма. — Только потому, что у тебя концентрация внимания как у золотой рыбки, страдающей СДВГ... — О, о, и, зная тебя, она будет еще и на иностранном языке, так что мы получим бесконечное удовольствие от общения с претенциозными придурками. И от того, что придется угадывать половину слов! — Тогда пойдем в оперу, — с терпением святого предложил компромисс Азирафаэль, едва скрывая раздражение, свойственное каждому, кто общался с Кроули дольше пяти минут. — Музыкальный театр. Тогда ты сможешь хотя бы насладиться звуками. — …музыки? Ангел, если бы я знал, что ты так тоскуешь по Небесам… — Чур меня, нет, — Азирафаэль вздрогнул. — Edelweeeeeiß, — начал тихо напевать Кроули, — eeeeedelweiß... — Ой, прекрати. — Азирафаэль оскалился, хотя внутри него явно набирала силу еще одна дрожь. — Детский сад, Кроули, ей-Богу! Кроули показал ему язык. Азирафаэль — после краткой гримасы в стиле «ох, не стоит мне это делать» — ответил тем же. — Ангел! — восхищенно воскликнул Кроули. — Ты что... опустился до моего уровня?! — Иначе мы бы никогда не увиделись, — небрежно ответил Азирафаэль, но в уголках его рта пряталась ухмылка. Вот сволочь. Маленькое черное сердце Кроули внезапно наполнилось эмоциями, вероятно, очень напоминавшими то, что Азирафаэль однажды почувствовал в Тадфилде. (Конечно же, чертов ангел был единственным, кто уловил их. Кроули, в конце концов, привык к ежедневным всплескам «сильной нежной привязанности», и привычно списал их как реакцию на то, что Азирафаэль вновь неосознанно делал что-то бесконечно восхитительное.) И вновь Бентли погрузилась в молчание, но теперь оно было намного, намного хуже, чем то, неуютное, что царило до того, как Кроули задал свой первый вопрос. Нет, теперь это была приятная тишина: Азирафаэль рядом с ним излучал мягкую радость, и грудь Кроули дрожала от дикого, отчаянного стука его сердца, и казалось, что оно зовет, просит, умоляет его протянуть руку и тихонько переплести пальцы с Азирафаэлем. Что, разумеется, было невозможно. Демонов поощряли поддаваться своим низменным желаниям, но конкретно это было не совсем низменным, и гораздо большим, чем просто желание, и он так не мог, просто не мог. Кроме того, никто никогда не говорил Кроули, что делать после того, как поддашься, и он подозревал, что, наберись он храбрости спросить, ответом было бы «уехать из города и ждать, пока все, кто это помнит, не умрут». (Он точно знал, что Хастур однажды терпеливо переждал вымирание целого человеческого подвида.) Азирафаэль был бессмертен, так что это был явно не вариант, и это даже если забыть о том, что Кроули весьма сомневался, что жизнь без Азирафаэля будет достойна проживания. (Или существование достойно существования, не суть.) Отвлечься. Вот что ему сейчас нужно. Кроули пошарил в бардачке в поисках хорошей кассеты, надеясь избежать совершенно непродуктивных мыслей о старомодно одетых ангелах. «Турандот». Пуччини. Да, вполне подойдет. Он вставил ее в проигрыватель и нажал на кнопку воспроизведения. — Любовь всей моей жизни… — начала свою арию Принцесса Меркьюри, и Кроули чуть не уронил голову на руль от отчаяния. — Мхм. Не люблю эту песню, — объявил он слегка дрожащим голосом и поспешно перемотал вперед. — Я так люблю тебя... ты мой лучший друг, — провозгласил жителям Пекина Безымянный Принц (известный только под инициалами Ф.М.). Кто-то там, Наверху (или Внизу), все еще имеет на него зуб, угрюмо подумал Кроули. — Мэ. Скучно. Азирафаэль бросил на него растерянный взгляд, но Кроули правда не хватало присутствия духа с этим разбираться, и он нажал на кнопку выброса кассеты. Именно в этот момент проигрыватель решил заклинить, до хрипоты повторяя «люблю тебя — клик! — люблю тебя — клик! — люблю тебя —клик!». — Ох, да ради… — Кроули хорошенько по нему вдарил. Он все еще отказывался должным образом заработать. — Что-то не так? — мягко спросил Азирафаэль. — Нет, ангел, что ты, так и должно быть… да, конечно, что-то не так! Кроули наклонился очень близко к приборной панели. — Слушай сюда, — прошипел он вкрадчиво. — Мы всегда хорошо ладили, ты и я, а? Давай все так и оставим. То, что Адам наделил тебя свободной волей, не означает, что надо наглеть, не так ли? Бентли не подавала никаких признаков понимания, и проигрыватель продолжал тарахтеть, несмотря на то, что Азирафаэль, на лице которого красовалась самая очаровательная растерянная гримаса, которую Кроули когда-либо видел, нажимал на все кнопки, иногда даже одновременно. Люблю тебя, подумал Кроули, и был вынужден буквально прикусить язык. Что, с такими зубами, как у него, — ай. Он нажал на тормоза. Прямо сейчас он мог бы потянуться и с пылом прижать Азирафаэля к приборной панели, правда мог! А может быть, даже должен был. «Люблю тебя», — твердил проигрыватель… — Твоя остановка, ангел! — воскликнул Кроули, прежде чем успел сделать или сказать то, что никогда не сможет забрать назад. — Давай, выходи! — Нам же еще два квартала, разве нет? — Азирафаэль посмотрел в окно, затем на свои руки, на Кроули, снова в окно. — И я подумал, может, ты захочешь, не знаю, немного выпить... — Вот те на! Я только что вспомнил, что забыл полить растения! — очень правдоподобно и совсем не подозрительно воскликнул Кроули. — Мне пора, в другой раз. Спокойной ночи! Он практически выпихнул Азирафаэля из машины и умчался в ночь.

***

Кризис едва был предотвращен. — Без твоей помощи, — прошипел на Бентли, которая невинно позволила кассете нормально проигрываться. Каждая песня была посвящена романтике, и Кроули мог поклясться, что музыка становилась громче при упоминании слова «любовь». — Ты. Не. Помогаешь, — холодно прорычал он. «Люблю тебя» эхом отдавалось в его голове, и на этот раз он действительно ударился головой о руль.

***

— Ну? — Адам присел возле капота Бентли. — Как все прошло? Кузов Бентли воспроизвел движение, максимально близкое к вздоху. Заиграла другая кассета, на этот раз Моцарт. — Опять накрылось медным тазом…