Танцуя вокруг лжи, которую мы говорим

С тех пор как Рене обрела приемную маму, она чувствовала себя счастливицей. Она не считала себя спасенной, но ей удалось изменить свою жизнь и осознать, что ей нужно что-то еще, чтобы почувствовать себя достойной, чтобы ощутить, что для нее в мире найдется нечто большее, чем насилие. Она нашла будущее в ПГУ, нашла то, что помогло ей почувствовать себя полноценной в религии, и вторую семью среди лис. Ей не нравились все ее товарищи по команде, но она старалась быть порядочным человеком с каждым из них, независимо от того, уважали они ее или нет. У нее были свои друзья и своя жизнь за пределами этих засранцев, которые оскорбляли ее на площадке и считали ее недостаточно сильной. Они не знали ее прошлого, и она не хотела отдавать что-то столь важное кому-то в команде, тем более каким-то придуркам, чтобы доказать, что она может сломать им шею за секунду. Рене Уокер была воплощением концепции «убить добротой», слишком полная любви к миру и, возможно, слишком охотно принимающая во внимание точку зрения каждого, прежде чем открыто критиковать и осуждать кого-то. Возможно, это была единственная причина, по которой у нее получалось вести многочисленные беседы с Эндрю. Все осуждали Эндрю, основываясь на том, что он «психопат» и что он уже убивал людей, но Рене это не волновало. Она тоже убивала людей, чтобы защитить себя, в прошлом ее считали проблемной, слишком жестокой и неподдающейся спасению, и в любом случае она поплатилась за свои поступки. Она не хотела исправлять Эндрю, но она хотела дать ему понять, что она рядом на случай, если он в ней нуждается. Эндрю воспринимал ее дружбу как вызов, тем более что Рене удавалось надрать ему задницу каждый раз, когда они устраивали спарринг, но все стало более значимым в тот момент, когда она отдала ему свои ножи, не сказав, чтобы он контролировал себя. Рене доверяла ему, несмотря на то, что говорили остальные, и ей было приятно, что Эндрю иронично подшучивал над этим и смеялся над ней, даже когда она знала, что смех и близко не похож на что-то позитивное в голове Эндрю, и что его мозг затуманен из-за наркотиков. Она знала, естественно, она знала с самого начала, как Нил Джостен влияет на жизнь Эндрю, с того самого первого раза, когда Эндрю захотел ударить его по лицу, до того, когда он решил, что хочет держать его рядом с собой, потому что он вдруг стал интересным. Эндрю не нужно было открыто говорить об этом, чтобы она догадалась и поняла, что Нил Джостен был загадкой для всех, кроме Эндрю. Возможно, это было потому, что он знал правду, а может, потому, что Нил был прост в понимании для того, кто так хорошо осведомлен, как Эндрю. Она пыталась поговорить с ним об этом несколько раз, намекая на слова, которые не хотела произносить вслух в том случае, если Эндрю скажет ей, чтобы она отвалила. Загадочные беседы, сказала Элисон, но это была просто огромная нелепая метафора для обозначения того, на сколько мир Эндрю, казалось, постоянно менялся вокруг него с тех пор, как Нил стал частью его жизни. Что бы Эндрю ни имел в виду под словами «Он ни хуя не настоящий», Рене хотела, чтобы он знал, что он может быть настоящим, если Эндрю позволит себе его увидеть. У Эндрю и Рене было слишком много общего, чтобы она не обратила внимания на то, как Эндрю стал еще больше защищаться, когда рядом был Нил. Он смеялся, принимал лекарства, играл в экси и дрался со всеми вокруг, но она заметила, что Нил ни разу не дрогнул. Нилу она, вероятно, не нравилась, было очевидно, что он не совсем ей доверял, потому что считал, что она что-то скрывает за всем, что дарит миру, и за своей так называемой невинности. Рене вовсе не считала себя невинной, но она понимала, что Нил знал в своей жизни достаточно людей, которые причинили ему вред, чтобы поверить, что ни у кого не может быть добрых намерений. Рене все еще пыталась поговорить с ним, в основном ради Эндрю. Было весьма забавно наблюдать за развитием их отношений. Нил спрашивал об Эндрю то, о чем не спрашивал никто другой, даже не понимая, почему он это делает. Черт, он даже подумал, что они вместе, и Рене не стала истерически смеяться, поскольку была вежлива. Она не сказала ему, что она тоже лесбиянка, потому что это сделало бы его разговор с Эндрю антиклиматичным. Она ценила драму, хотя ей не нравилось ее провоцировать. Они сблизились с ней, и Эндрю все больше привыкал к тому, что Нил знает о нем все. Нил больше не боялся заводить разговоры с Рене, даже когда слегка сопротивлялся этому, но он был готов довериться ей, хотя бы немного, чтобы понять Эндрю. — Они трахаются, — прошептала Элисон, настороженно глядя на них со своего места в автобусе. Рене подавила смех, и Элисон сфокусировала взгляд на ней: «Скажи мне правду. Я ставлю на это дерьмо, они ставят на тебя и Эндрю». — Это не честно, извини, не могу принять чью-либо сторону, — ответила Рене, устраиваясь поудобнее на своем месте и ожидая, пока Элисон вернется в прежнее положение, глядя на переднюю часть автобуса, а не на места Нила и Эндрю сзади. — Рене, надеюсь, тебе не нравится этот псих. — Это друг, к тому же ты знаешь, что он не в моем вкусе, — сказала она, стараясь говорить тихо, чтобы никто не услышал. На этом разговор закончился, и через пять минут Рене читала книгу, которую ей прислала приёмная мать, а Элисон играла в игру на своём телефоне. В отличие от остальных, ей не нужно было видеть реабилитацию Нила после Эвермора, ей даже не нужно было видеть поведение Эндрю после Балтимора или наблюдать за тем, как Нил слепо доверял ему, несмотря на все то, что он скрывал. Эндрю был не единственным, кто оказался на опасной территории, когда впервые поцеловал Нила. Крыша не была романтическим местом, это было место для тишины, в которой они оба нуждались, чтобы забыть о том дерьме, с которым им приходилось сталкиваться, когда они спускались по лестнице. В отличие от других, Рене не нужно было дважды повторять, что Эндрю значит гораздо больше, чем оружие массового поражения и спасательный круг для Нила.