Любовь наша грѣшнаꙗ: осколки

      Иван — царь всея Руси — Грозный стоял под плотными каменными сводами арки, задумчиво глядя на раскинувшуюся внизу Слободу.       Летнее солнце уже почти закатилось за горизонт, окрасив небо в глубокий кроваво-красный цвет, последними лучами хватаясь за холмики и зелёные равнины на горизонте. Здесь было тихо: на небольшую открытую террасу проход был дозволен единицам. Ему, Федору, Волкову, да с недавних пор Настеньке, что вот-вот, на рассвете, станет ему законной женой перед лицом Господа и высших сил. Мужчина покрутил на пальце большой перстень и проводил взглядом светило, что совсем скоро должно было погибнуть в объятьях подступающей ночи. Порыв ветра — сухого, горячего, с запахом горящих трав — принес с собой тревогу.       Крыльями захлопали птицы, вмиг всё словно бы исказилось, но тут же пришло в себя. Иван, ухватившийся за кованые перила, сделал неглубокий вдох. Черти играют, не иначе. Позади послышался холодный отстранённый смешок, и царь обернулся. Медленно, расправив плечи, да сжав правую руку в кулак. Кто посмел? Дерзнул?       Но позади никого не было. Царь вгляделся в черные тени, что клубились возле колонн, и нахмурился, когда заметил янтарный блеск чьих-то глаз.       — Кто? — громогласно спросил Иван, слегка дернув бровью. Снова послышался смешок — ещё более острый, ядовитый, отравленный — и на свет, медленно, не торопясь, вышел Сергей Разумовский.       Князь выглядел почти как обычно, но что-то в нем было не так.       — Неужто не узнал, Государь? — развел руками в сторону нежданный гость, и совсем по-птичьи склонил голову. По тонким губам тут же расползлась усмешка, которая ни разу не затронула глаз. Голубых. Голубых… они всегда были голубыми, обжигающими своим морозом, тогда почему… почему в них горел и плавился янтарь? — Не признал семью свою?       — Не должно тебя быть здесь, — лишь ответил Грозный, повернувшись телом к пришедшему, да бегло оправил одеяния. Разумовский хмыкнул, да в издевку пробежался длинными пальцами по черным одеждам — так внимания не обратишь, подумаешь, что опричник. Но нет, глаза не верностью, а ненавистью сверкают. Не пёс он, стервятник.       — Поговорить пришел, — Сергей отстранился от колонны, на которую дотоле опирался, и Ивану грешным делом показалось, что вязкие тени двинулись за ним вслед, словно два крыла. — Свадьба завтра, будет не до разговоров.       Почему-то эта фраза, словно предзнаменование, пустила неприятную дрожь по телу и далёкие теперь воспоминания. О том, как держал ещё теплое тело, да к устам бледным прижимался, моля и проклиная. Рыжей вспышкой — теплым огнем от костра — промелькнула ведьма, колокольчиками и смехом беспокойный разум укрыв.       — А поговорить нам надобно.       — Говори, — позволил Иван, будто бы и впрямь сейчас имел на это право. Разумовский снова как-то незнакомо, совсем по-чужому, искривил губы. Отчего-то подумалось, что Настя ни разу на него не похожа. Только лишь волосами, да фамилией.       — Однажды в детстве, Настя нашла и выходила старого больного пса. Мы с Игорем были против, но она уговорила нас, — голос Сергея стал чуть тише, мягче, теперь закрадываясь под самую кожу, насылая словно колдовской морок, заставляя видеть все наяву.       Ту маленькую девочку, что упорно ходила вокруг оскалившейся дикой собаки, что рычала и капала слюнями на землю.       — Еду ему носила, какие-то настойки делала, совсем примитивные, из того, что в саду найти могла, любовь отдавала — он все принимал. Да только потом сорвался. Она не держала его на привязи, свободу давала, а он кинулся. Игорь тогда не успел лишь чуть-чуть — пёс оставил ей шрам, выше локтя. Сейчас почти незаметный, но тогда… — мужчина замолчал, будто бы потерявшись в воспоминаниях, а после слегка встрепенулся и потер пальцами, будто бы искры высекая. — Вылечили. Пса я увел в лес обратно — все равно хворать перестал. Насте не сказали, но она и не спрашивала, ходила тогда задумчивая, да на заживающую руку поглядывала, маленькому Лëшке что-то про доверие рассказывая. Когда привел на поляну, куда пес меня притащил, оказалось, что он дикий совсем — пожрал собственное потомство, обезумел поди, и попался волку иль охотнику. К земле припал, зарычал, да кинулся.       Сергей поднял взгляд и Иван снова увидел горящий янтарь.       — И я убил его, — произнес Разумовский, да на шаг ближе подошел. — Убил, ведь так и поступают с бешеными собаками, которым нельзя доверять, — подступил еще на шаг, и оказался совсем близко, куда-то в душу заглядывая. — Я и тебе, государь, не доверяю.       Грозный нахмурился, да почувствовал, как слова в горле застряли. Казнить за такое… голову дурную отсечь! Да только не смел и с места сдвинуться, словно зачарованный.       — Молчи, — страшно прошептал Сергей, и ноги царя сами приросли к полу. — Молчи, Иван. Клятвы завтра давать будешь, от сердца чистого, перед силой, что сильнее всех — ни слова лживого не скажешь. А коли посмеешь… так послушай мою клятву. Я не доверяю тебе. Ни единой секунды, не единого её вздоха, ни единой волосинки — не доверяю. Но она доверяет тебе, и только поэтому ты все еще жив. Но я клянусь тебе, если ты оступишься… если ты обманешь и предашь — я сожру твое сердце.       Время и сама природа застыла, будто бы став немым и вечным свидетелем происходящего.       — Я выжгу здесь все дотла, а от тебя не останется и пепла, что можно предать земле. Помяни мое слово, Иоанн. Кровью клянусь и духи эту клятву давно приняли.       Что-то потустороннее зазвучало в его голосе, заклекотало, затрещало, да огнем опалило, заставив зажмурить глаза и отступить. Янтарь вспыхнул, черными, словно сама ночь, крыльями взмахнул, подняв ветер, да исчез с последним лучом уходящего солнца.       Иван остался один, чувствуя, как трепещет природа и все естество.       Клятва была принята.