Затихнет ветер

Кинжал в пальцах - его. Граненая рукоять с вепрем. Несколько точных ударов и кончено. Только вот рука дрожит, против воли смазывая удар, края раны выходят неровными и чтоб не мучить лишнего; все же врач единожды всегда врач, даже убивая; - полоснуть по горлу. Больно, но так скорее. Быстрее закончится. Только руки в крови, вся постель в крови и застывший в полог кровати взгляд. Больно. Проснуться едва выходит. Резко сесть, как выныриваешь из воды и дыхание долго никак не выравнять. Руки чистые, не в крови, но как будто чувствуется еще под пальцами горящая кожа кровника и брызнувшая из раны влага. Нет, живой. Спит рядом сном праведника. Красивый: еще алеют пятна румянца на щеках, вздымается глубоким вдохом обнаженная грудь. Спит, уставший от буйства чувств, сморенный вином, раскинув ноги, бессознательно ища положение удобнее, обняв подушку, вторую ладонью по-детски устроив под щекой. Тут не о кинжале думать - о том, как двигаться тише пока встаешь, не задеть неосторожным касанием, не побеспокоить случайно крепкий юный сон. Аккуратно сползая к краю выбравшись из постели сам не зная зачем, а взгляд цепляется за раскиданную по полу одежду - не сразу и разберешь где чья. Впору вздыхать, как старый мориск: в постель то сам затащил, но как ты пробрался в сердце? Кольца и перстни лежат перепутаные вместе на черно-серебрянном дублете оруженосца. Как снял свои и один за одним стянул его, чтобы не мешали ласкам, помнится, а теперь рука тянется подцепить тот что с алым камнем и молнией, ловить на грани отсвет огня в камине; открыть убедиться, что лихорадит от любовного жара единственно - крупинки яда на месте. Или не смотреть, оставить на волю случая, есть они там, нет ли - все едино. Или нет. Лучше. Еще вина в бокал, крупинки в него и поднести разморенному, улыбающемуся тебе со сна. С нежностью и крепко обнять, пережидая мучительные судороги вместе, шепча на ухо, умоляя перетерпеть, а через четверть часа все будет свершено. И хоть до утра кричать, уткнувшись в ледяной лоб, сокрушаться и плакать над мертвым телом юноши, так и не успевшим стать предателем, принявшем смерть из любящих рук. Разве не восхитительная смерть? Чистая и прекрасная. Кольцо с камнем падает на пол в ворох одежд, стремительный шаг несет к камину, угли обжигают руки, вот вам, бедовые, вместо кинжала и яда. Из этого сна не выбраться, хоть весь залезь в огонь. Спальня заканчивается дверью в лесную хижину, прянуть назад - скользкие стены подземного хода Дороги Королев, которой и не существовало никогда, а, оступившись, попадаешь в нишу у королевского кабинета во дворце. Не мучай же отпусти, а она смеется: видишь, как просто, только попросить, не нужно даже умолять четырежды! За окном светает, видно сквозь сомкнутые ресницы. Осторожное "Эр Рокэ", звучит с потаенной надеждой: - Мы вчера... - Я вас вчера. - Пусть хрипло, лишь бы не молчать. Несмелый смешок звоном летнего утра и нужно только открыть глаза, напомнить про тренировку, сорвать еще поцелуй... Как же страшно разомкнуть ресницы, страшно, как не убеждай себя, что бесстрашен. Теплые пальцы трогают за плечо, губы с подкупающей нежностью касаются волос чуть выше виска. Разве может Синеглазая так морочить? - Эр Рокэ? - Звенит слегка встревоженное, ставшим родным уже голосом, - Рокэ, ты ведь не спишь?