Тонкой нитью

Это не такой страшный секрет – у каждого человека есть больные места, но Женя сейчас словно вся состояла из одной боли. – Можно я останусь? – спрашивает Этери когда-то очень, очень давно. Женя кивает, и Этери остается не просто на ночь – она остается на всю ее «медвежачью» жизнь, так как никуда не пропадает. Камила никогда такого не спрашивает. Камила теперь просто не остается до утра, вот и всё. И у Жени внутри ужасно все ноет, до косточек. Поэтому когда Этери появилась на пороге ее квартиры в очередной раз, она не знает, что это значит, и что ей сейчас ответить. Женщина стоит на пороге ее квартиры с виноватым взглядом и какими-то пирожными в руках, и Медведева делает шаг назад, чтобы впустить ее внутрь. Не существует ни одного варианта, где она могла бы сказать «нет». Особенно сейчас, когда хочется заорать во всю глотку. – Чай? - спрашивает Женька, стоя в прихожей. Она понимала, что сейчас приход Этери будет глотком опьяняющей свободы и понимания, ведь женщина умела лечить словами, сплетая их в тоненькие нити судьбы. Женя хочет лечь ей на плечо и расплакаться, совершенно по-дружески и без всякого умысла. Но она не вправе сейчас показать себя слабой. Это должен видеть кто-то другой, но точно не Этери и не Камила. Тутберидзе пахнет не вербеной, а каким-то чужим и незнакомым запахом. Это опасно, вспоминает Женя слова Костова. Опасно так проводить время со своей бывшей, когда у тебя есть настоящая любовь, которая требует внимания, заботы, нежности. Которая наверняка ревнует и переживает. Но она именно сегодня сдается. И все-таки плачет, делая мокрой рубашку Этери; совершенно не стыдно, потому что ее понимают, поглаживают по голове, что-то важное и нужное шепчут в ухо. – Я не смогла стать той, которая была так нужна Ками, - Медведева громко шмыгает носом. – А кем ты должна была стать? - терпеливо уточняет Этери. – Опорой... защитой... - Женька дрожит, как будто в доме отключили отопление, и отключили тепло внутри нее. – Ты уже ей стала, Жень. Их пальцы переплетаются. Она прекращает плакать и внимательно заглядывает в лицо Этери, будто собачка, ищущая одобрения и понимания. – Она же к тебе тянулась. Всегда. Ещё с того, как ты, - Этери еле заметно сглатывает комок в горле, – вернулась, а Ками была в юниорах. Ты же для нее пример для подражания, идеал. Знаешь, сколько я слышала о невероятной Жене Медведевой, пока ты была в Канаде? – Сколько? - Женя уже улыбается. – Сто миллионов раз. Она вспоминает всё. Как в первый раз поздоровалась с Валиевой, как увидела этот злосчастный тулуп, как впервые с ней разговаривала вне льда, как они поехали вместе на какие-то соревнования, где Женя уже была не спортсменкой, а просто фигурой от Team Tutberidze. Как маленькая Ками ринулась к ней после кубка Первого канала, и они долго обнималась, а Женька целовала ее много-много раз в макушку. Вспоминает миндаль, его запах, и как к ней прикоснулись горячие губы. Как Камила даже не обиделась, когда Женя не ответила, и продолжила общаться, как ни в чем не бывало. И понимает, что это лучшее, что было в ее жизни. – Какие планы на Новый год? – спрашивает между делом Этери, разливая чай по кружкам и нарезая пирожные. – До него еще долго. Целая жизнь, - отвечает она, и это чистая правда. Потому что с Тутберидзе у них нет ничего, и они не разговаривают даже о прошлом. А говорить о настоящем и тем более о будущем – ну, это совершенно не к месту. Несмотря на то, что они были неразрывны, тоже стянуты этой дурацкой тонкой нитью, – нет, все было разумно, и сама Женя захлебывалась в чувствах к другому человеку. – Можно я останусь на ночь? - спрашивает Этери абсолютно неуверенно, будто ни разу так не делала. Стесняется, что ли?.. – Да, конечно, почему нет, оставайся. Постельное белье – знаешь где. – Сладких снов, - желает Тутберидзе, уходя на диван. – Спокойной, - дружелюбно отвечает Женя. А наутро находит очки, которые выпали у женщины из сумки. Странно, они были довольно старыми, Женька помнит их ещё с давних прокатов. Да и погода не располагала совершенно к солнцу, чтобы слепить Этери за рулем машины своими лучами. Медведева крутит их в руках, и решает оставить себе. Как напоминание о том, что даже если всё проходит, можно сохранить хорошие отношения. И любовь. Даже если она уже не романтическая. *** – Ты меня избегаешь? - спрашивает Женя тихо, почти шепотом, за спиной Ками. Они стоят вдвоем в ванной на дне рождения одной из девочек Хрустального. Валиева без какой-либо тени эмоций смотрит на ее отражение в зеркале и склоняет голову набок, надеясь на понимание с полуслова. – Ты не так относишься ко мне, как раньше. Словно я какая-то чумная. Если тебе нужен перерыв, скажи, - продолжает Женя, внутри себя сжимая сердце и разбивая его на мелкие осколочки. Камила безразлично пожимает плечами, будто говоря «почему бы и нет». Женька не выдерживает, прижимает ее к стене и приподнимает бровь, кладя руку ей на талию. И Валиева странно улыбается. – Как думаешь, нас убьют, если мы оскверним чужую ванную? - спрашивает она Женю, хватая ее за запястье. Та улыбается в ответ невероятно сладко. – Мне все равно. Ками приподнимает футболку, покрывая тело Медведевой поцелуями, и ей становится совершенно не до чужого мнения. Холодная плитка обжигает спину, но это не имеет значения, пока они целуются так, как целуются, наверное, в самых романтических фильмах о любви: страстно, с полной отдачей, будто это последнее, что им предстоит совершить. Я люблю тебя получается у нее абсолютно неловким, неуместным. Ками замирает широко распахнув глаза, словно не веря в то, что сейчас услышала; и Женя медленно моргает, пытаясь понять, что это только что было. – Правда? - неуверенно спрашивает Камила, и Медведева спешно кивает, будто от скорости кивка зависела реакция Валиевой. В ее глазах просьба: поверь мне, пожалуйста. И Камила сдается, эмоционально рассказывая о том, что она увидела у нее дома (зачем же Женька оставила эти очки!), об ее отношении ко всему, о том, что Медведева отдалилась, когда узнала о дисквалификации и увидела ее промахи на прокатах. Рассказывает это так, что у Жени колет сердце и ноют легкие; она падает на колени и обнимает ноги Камилы, молча прося прощения за все обиды. Ками треплет ее по голове и шепчет: – Ну что ты, Жень, встань, пожалуйста. Ради Бога. Ты ни в чем не виновата. По лицу Жени тихо текут слезы. Она понимает, что весь мир готова отдать за её девочку на шаре. *** Камила не до конца верит, что она самая красивая, как это шепчет Женя по ночам: она никогда не нравилась самой себе, но научилась с этим мириться примерно лет в четырнадцать, когда черты лица наконец-то сменились с детских на юношеские. Аня помогла ей подобрать красивую одежду, Саша научила краситься, Этери Георгиевна и Даниил Маркович – справляться, с вниманием людей к себе. Она знает после Олимпиады, что её уже не разбить. Она крепко стоит на ногах, ни одна волна ее не собьет. – Ты вообще как? - спрашивает Аня после очередной тренировки. – Жива, - отвечает Ками тихо, распуская хвост на голове. – Это означает «Я еще не сдохла»? - громко уточняет Трусова рядом, и Щербакова смотрит на него прожигающим взглядом, будто сейчас сломает ей обе руки. Саша поднимает обе руки, будто говоря: хорошо, сдаюсь, сорри. Последние выходные они с Аней, наверное, выпили почти ведро чая, пока Щербакова выясняла отношения с Сашей по сообщениям в телеграме, потому что не могла уже просто обниматься и думать о большем, пока они просто друзья. Как бы то ни было, это не изменило их отношения. Ками понимала, что дружить вот так близко – может быть, совсем нелегко и непросто, но оно того стоит. Потому что ты пускаешь человека в свою душу, и сделать шаг назад очень трудно. Вы уже доверяете друг другу, и отпустить будет крайне сложно. И эти, дорогие ей люди, делают то же самое. Ками не представляла, что ей когда-то скажут: «я люблю тебя», которое обозначает точку невозврата в отношениях. Конечно, Женя не говорила «давай будем вместе навсегда», но она чувствовала этот порыв, исходящий из сердца. И когда Аня дала ей напутствие, почти благословление, и сказала, поцеловав в лоб: «ты замечательная, ты справишься, помни об этом», Ками хотелось плакать. Потому что эти слова ужасно хотелось услышать от Жени, но она их не говорила. «Я люблю тебя», тоже было неплохо, но немного не то. Это не меняет ничего, сколько бы ее не гладили по спине и сколько бы чая не заваривал лучший друг. Постепенно все становится на свои места, и Камила успокаивается. Она шептала в ответ «я люблю тебя» куда-то в район шеи Жени, и она не врала. Она просто не хотела, чтобы Медведева отпускала ее. Пока она не замечает в Хрустальном, как Женя смеется над какой-то шуткой Этери Георгиевны, так заливисто, запрокинув голову; а Тутберидзе берет и кладет руку на ее плечо. Вроде бы совсем по-дружески, но Камила снова задыхается от ужаса внутри, будто вернулся февраль две тысячи двадцать второго года. Слава богу, ее оцепенение замечает Трусова, берет за руку и говорит: – Пойдем в раздевалку. – Но... – Пойдем, котик. Котик. Не кот. Это совсем другое. В голове эхом отдается прослушанная утром песня: Я тебя нарисую, чтобы потом повесить Близко, почти вплотную, чтобы мы были вместе Ненавижу города, в которых я никогда В которых ты никогда, в которых мы никогда...