Приглашённый

***

Весна оказалась обманчивой в этом году. Раскрыла она свой истинный характер спустя только месяц столь тёплых и беззаботных дней. В её первые недели листва насыщалась зелёным цветом, будто пришёл конец холодам, который вернётся ещё совсем не скоро. По итогу же всё сложилось иначе, и, глянув в окно, не скажешь, что зима когда-то покидала эти края: деревья вновь обмёрзли, листва опала, а позёмка белой змеёй расползлась по тропинкам посёлка, заметая крыльца волнообразными сугробами. Грели заморозки, вероятно, вместе с ними и беспощадные метели. Жители деревни последние более менее спокойные дни находились в лесу на охоте с пока что ясным обзором видимости. Требовалось в срочном порядке пополнить запасы, будь то мясо, шкура или те же дрова, которые крайне нужны в такое нелёгкое время: своей шерстью волка не согреешься, неподвижно сидя в жилье в ожидании успокоения природной стихии. Зима хоть и закончилась без потерь, ведь все к ней подготовились, как оно требовалось, заранее, то сейчас непредсказуемое изменение температуры заставляет сильно заволноваться и поспешить. Никто не был к этому готов, как и вожак немаленькой стаи посёлка. Юнги недавно вернулся с охоты, на удивление удачной, сегодня он успел разделать мясо крупного лося, упрятав в прохладном месте дома жирные куски, и помочь соседям подлатать крышу перед предстоящими буранами, заодно с этим уплотнив окна своего дома, чтобы те не свистели в буйные ветра. В оставшееся время он неторопливо наводил порядок в хижине, проверяя запасы круп, на потом решая сходить в кладовку, чтобы пополнить остатки в мешках, а на душе параллельно с делом противно скребла тревога, из-за чего становилось дурнее, чем оно было с раннего утра. Каждое его действие сопровождалось дрожью в руках и необъяснимой слабостью, и это ощущение только набрало обороты в одно мгновение, когда встретился со взглядом возлюбленного, который вошёл в их дом, запустив в него колючую прохладу. Дикий мороз не единожды пробежался вдоль всего тела Юнги совсем не от того, что дверь всё ещё распахнута. У Хосока в глазах отчаяние и слёзы застыли, чего прежде ещё не было за последние полгода. Через связь стаи Юнги слышал чувства возлюбленного, но не думал, что настолько в этот раз тому плохо. Хосок обнажён, так как недавно обратился, и вожак всё, что мог сейчас сделать, — это накрыть заячьей шкурой чужие плечи и провести в глубь дома, в его тепло от нагревающейся печи. — Не нашёл. Оно и видно. — Мы обязательно найдём. — У нас очень мало времени, — губы Хосока искривляются от боли, что всё это время его мучила изнутри. Та оказалась сильнее любой другой. — Он не выживет ведь. Давать лживые надежды Юнги никогда не мог, в этом не было смысла, — врать себе и другим, — потому молчит на это в ответ, но обнимает свою пару, как можно крепче, чтобы поддержать хотя бы таким жалким способом, слегка укачивая в своей ласке. Единственным утешением друг для друга всегда были они сами. Но всё равно оба альфы утомились за последний месяц жить в неведении и в отчаянных поисках мелкого лиса, что так и не собирался покидать их воспоминания. Каждый день Юнги и Хосоку приходилось по очереди прочёсывать территорию в надежде уловить хоть что-нибудь вопящее о присутствии Чимина. Омега от них сбежал, а их внутренние альфы не смогли его отпустить. Не могут оставить всё как есть, учитывая вдобавок ко всему этому возможность того, что Чимин, вероятно, носит щенка Юнги: Хосок уже привык считать, что это был бы их общий ребёнок. Если бы тот только остался, они бы всё решили, если бы Чимин отказался носить их дитя, они бы успели дать ему специальные травы на такой случай для избежания ненужной беременности. Приютили бы к себе и продолжили о нём заботиться, но сейчас никто понятия не имеет в порядке ли омега в целом, как он и где находится, нашёл ли себе убежище перед предстоящими морозами. Хосок же не находил себе места, не спал ночами, просыпаясь даже от лёгкого ощущения того, что Чимин наконец-то ступил на их территорию, что он совсем рядом. Юнги знал, что это не так, ему приходилось успокаивать своего альфу и чужой послекошмарный бред, влекущий за собой мелкую, липкую дрожь. Оно видно, что Хосоку тяжело, а Юнги не меньше, хоть на первый взгляд и не покажется. Кое-как ему приходится держаться собранным: ему нужно мыслить рационально и безмолвно поддерживать своего мужа, ведь если он даст малейшую слабину, если что-то в нём надломится или треснет, они оба сломаются. После такого будет крайне тяжело вернуться в прежнее состояние. Хосок всегда был впечатлительным и ранимым, ему было легче показать свои эмоции, которым он неконтролируемо давал волю, ища поддержки, а Юнги вместе с ним переживал эти периоды, будь то они радостные или горестные. Всё, что он мог сделать для Хосока — напоминать о том, что он рядом и они делят одну боль на двоих. От всего навалившегося на них: ответственность за деревню, запасы и безопасность территории, — душа требовала, чтобы всё это закончилось, и Юнги, непременно, сказал бы для общего успокоения Хосоку, что всё будет с ними и глупым лисом в порядке, но страшится мыслить наперёд. Самое ужасное, когда желания не оправдываются, поэтому остаётся просто ждать конца — счастливого или ему противоположного.

***

Ночь пронзительно шумная. Всё же какая-то неприметная щель в раме окна осталась незамеченной хозяином, потому и приглашает свист — пускай и тихий, но довольно напрягающий — ночной метели в хижину. Дома жарко, печь заодно с шумом ветра щёлкает, прогревая стены, воздух и вместе с этим тело мужчины, ворочающегося в нежеланном, страшном сне по взбитой простыне. Ночной кошмар стал дополнительным источником лишнего тепла, ползущего по теперь влажной коже, как и Хосок, чьё тело интуитивно теснилось к Юнги, неумышленно нагревая сильнее. Тот словно перенял тревожный сон себе, начав подрагивать под боком мужа. Что наяву, что в мире грёз их не покидает бесконтрольный страх. В итоге приходилось с болью на сердце с каждым днём отталкивать себя от надежды, чтобы потом упасть во власть смирению. Казалось бы, что они недалеки от принятия, ведь их ежедневная разведка сократилась до одного раза в неделю, а Хосок перестал просыпаться от неприятной влаги на подушке, что послушно впитывала чужие слёзы последние два морозных, долгих, мучительных месяца. Так бы продолжалось и дальше, быть может, они больше не стали бы рваться на поиски Чимина и оставили всё так, как оно есть, отгоняя возможность того, что лис погиб, ведь хочется верить, что омега нашёл свою стаю и много ест, набирая здоровый вес и жировые складки, так как в первую и последнюю встречу он был слишком хрупок. Это, наверное, была как раз та самая маленькая надежда, которую они могли себе позволить, вера в то, что лис хотя бы жив. Никто ведь не знает наверняка, что это не так. Нельзя исключать такой вариант. Так живётся легче. Однако в эту ночь всё ощущается иначе. В этот миг вера в лучшее пробуждается с такой силой, что Юнги впервые подрывается на кровати со слезящимися глазами, смотрящими в окно, пугая этим возлюбленного. Метель усиливается. — Я его чувствую. Хосок неверяще промаргивается, прислушиваясь к едва приметному шёпоту. Сонливость спала, как только раскрылись веки. — Прошу, Юнги, скажи, что ты не ошибаешься. Отчаянные слова Хосока въелись в его подсознание, крича в его голове, оглушая и вынуждая засомневаться в себе и своих ощущения. Хочется верить, что у него есть связь с Чимином, что он его и вправду почувствовал за столько километров от дома в буран, где острые льдинки на ветру больно били по носу волка и глазам, теряясь в глубине густого меха. Он следует за Хосоком, который вовсе не зная верного пути, бежит в нужном направлении. Волки в его стае засуетились, пытаясь заговорить с вожаком через связь. Юнги их отчётливо слышит и невольно рычит им, приказывая оставаться на месте, в своих хижинах и со своей семьей. Альфа справится без них. Чем ближе они к окраине границ их территории, тем сильнее Хосок ускоряется, минуя сугробы и бьющий ветер в их морды. Он громко делится с бурым волком мольбами, а Юнги прекрасно слышит, как тот в подсознании беспрестанно шепчет дрожащее «он жив», больше убеждая их самих, чем утверждая. В один момент, облегчение накрывает их с головой, тяжелейший груз с их спин, копившийся день за днём, слетает так быстро, что они не успели им и вовсе насладится, ведь следом волков накрывает ненавистный кислый страх. Видимость никакая, луна едва просачивается сквозь толщу снегопада, и единственное, что можно разглядеть, — белую поляну, по которой бежит волна снега, сталкиваясь с телом маленького человека. Юнги слышит как Хосок плачет, оказавшись рядом с обнажённой фигурой в сугробе. Сердце бурого волка сжимается. Чимин холодный на вид и опасно бледный, едва ли не сливается с белым покрывалом земли. Нос возлюбленного тычется в чужие щёки, лоб и шею, чтобы прочувствовать биение сердца, которое незаметно в буйной стихии. Шумного ветра словно не слышно, звук тишины в его, Юнги, голове оказался громче всего того, что его окружает. Но вожак отмирает, переводит испуганный взгляд с лица лиса на мужа, который что-то ему кричит. Тот обернулся в человека, снег уже успел накрыть тёмные волосы тонкой пеленой. — Юнги, слышишь? Он дышит. Я возьму его, а ты быстро, как только сможешь, доставь нас в дом. Это всегда происходило незаметно, когда наставал черед Хосока брать на себя ответственность за старшего волка, который впервые за долгое время чувствует себя жалким, ведь не знает, что делать, паника взяла над ним вверх. Юнги глупо моргает, тяжело и шумно дыша через ноздри, пока чужие руки зарылись ему в мех на шее. Пальцы Хосока ледяные. — Нам нельзя медлить. Преодолевать толстый слой снега на земле было изначально нелёгкой преградой, однако сейчас, когда на спине два совсем обнажённых, продрогших тела, и вовсе кажется непосильной задачей. Юнги всё равно не останавливался, скорость не сбавлял, а только набирал её, питаясь для силы мыслями, что он может не успеть и душа Чимина покинет холодное тело на его же глазах. Он этого не позволит себе. До хижины оставалось совсем немного, Хосок только крепче цеплялся за холодный мех, держа при этом в сильных объятьях Чимина, чья кожа потеряла почти все остатки тепла. Морозная дрожь Хосока ощущалась настолько сильно, что альфа был готов звать подмогу, но крыша их дома уже виднелась в ночной тьме, как и огни масляных фонарей в окнах соседей. Лишние действия только бы сократили их время. Потому с каждым тихим «быстрее, Юнги» от Хосока, у него открылось второе дыхание. Он вовсе не помнит, как добрался до хижины; не помнит, как Хосок уже внёс на руках ледяного Чимина в тепло хижины, уложив в их кровать, следом устроившись вместе с не очнувшимся лисом. Всё что он слышит, смотря в мокрые глаза Хосока, чужие едва приметные слова: — Вода будет долго кипятиться. Лучше согрей нас ты. И слышит тоже тихое дыхание долгожданного гостя.

***

Жар окружает каждую частицу тела, больше всего оно сконцентрировалось где-то на груди, под ухом, которое кто-то ненароком щекочет, и на животе. Там его намного больше. Это приятное, знакомое ощущение, что так сладко дарит ещё не до конца пробудившееся подсознание. На самом ли деле это происходит или всё же сновидения не покинули мысли Чимина — пока что не опередить. Он бы задавался этим вопросом, вероятно, довольно долго, если бы не звук шелеста мягких простыней, такой знакомый, никогда им не забытый, запах волков и тихое рокотание под тем же самым ухом. Одно тело по левую сторону от омеги шевелится сильнее и теснится к нему ближе. Становится душно. Лис хмурит брови, сжимая веки, будто бы ему больно, но на самом деле в груди что-то разрывается на песчинки от осознания долгожданного тепла и реальности. От облегчения вместе с счастьем и неверием. Такой спектр эмоций никогда не навещал его с тех самых пор, как встретил этих волков. — Хосок-а, наша прелесть проснулась. Нам нужно покормить его. Совсем он тощий, — шёпот мужчины касается жаром его виска, как и ласковое обращение слуха. Несдержанные обжигающие слёзы Чимина на скулах стали стекать куда-то на встречу к губам альфы. Юнги осторожно их собирал поцелуями, следом прижимаясь носом в линию острой челюсти. — Чтобы выносить здорового щенка, нужно больше кушать, так ведь? — альфа бодает лбом чужую шею в тот момент, когда с уст лиса вырывается первый всхлип. Тело как будто каменное, неподвижное. Истощённое. Чимин в итоге не выдержал того, что сейчас в нём творится, а в нём всего накопилось. Когда жар на груди, чем оказалась голова второго альфы, и на животе, где покоилась ладонь Хосока, поглаживающая едва приметно натянутую кожу, исчез, и стало последней каплей. Он не хочет, чтобы Хосок прекратил его гладить, не хочет, чтобы Юнги переставал целовать его, и рыдать не хочет, потому что это всё же вынудило альф замедлиться, как он и боялся, в своих действиях и забеспокоиться. За него или из-за него — он не знает. Но, как бы Чимин ни пытался, у него не получилось остановить тихую истерику. Она искала выхода так долго, и упустить эту возможность, чтобы на него обрушиться, как снежная лавина здешних гор, она не может. Альфы в итоге ничего не говорят и не отстраняются, а только непонятным образом считывают его безмолвные желания: к руке Хосока присоединилась ладонь Юнги, чтобы приласкать и, быть может, ещё в наивной надежде ощутить то, что развивается под сердцем лиса уже месяц третий. Хосок же прижался губами к ключице, — он всё ещё сонный, но обеспокоенный, — потянулся выше, к шее, ободряющее прикусывая, этим самым на секунду отвлекая плачущего омегу. А в результате сильнее тот затрясся в рыданиях, пока двое мужчин, о которых лис не забывал, плотно его окружают, обнимают, невесомо целуют, так же без слов утешая и давая волю всё наконец-то выпустить наружу. Как будто так и должно быть, как будто так было всегда. Это всё ещё кажется страшным сном, страшнее того, как ему ранее часто доводилось находиться в кандалах безжалостного мороза и голода. Словно его жизнь в этом и заключалась — выживать. Сейчас ему эти альфы дали шанс на то, чтобы быть кому-то и вправду нужным. И, по-видимому, они давали его не один раз, но вторую возможность Чимин потерять себе уже не позволит.

***

— Вкусно? Хосок нежно улыбнулся, когда ему в ответ омега кивнул, всё ещё редко шмыгая носом. О тушёном мясе с рисом он не мог мечтать, тем более о том, что его приготовил Юнги в паре с Хосоком. Только ради него и для него. Глаза от этого вновь заслезились, но Чимин постарался это скрыть, часто моргая и отправляя палочками следующую порцию в рот. Хосок мягко поцеловал в его сырую макушку, — после всего произошедшего и двух суток сна, ему недавно помогли искупаться, — поправил на плечах заячью шкуру, а после сел подле Юнги. У вожака дёрнулись кончики губ, смотря на них тёплым прищуренным взглядом. Они им откровенно любуются. Каждое их действие, трепетные касания к нему и осторожные вопросы невольно заставляли делать шаг назад и возвращаться в то состояние, из которого он только выбрался. Довериться такой реальности не так просто, как хотелось бы, но он искренне старается. Когда на него смотрят с пониманием и никуда не торопят, в действительности хочется пытаться переступить себя. Поэтому негромко Чимин стал отвечать на все ласково озвученные вопросы, вместе с этим принимая немного позднее с рук Хосока травяной чай и сладкие пряности из плетёной тарелки. По словам Хосока, её сделал Юнги, как и другие предметы быта в их доме. Неожиданная похвала заставила старшего альфу засмущаться. От витающего уюта ком в горле встал поперёк. Они говорили долго, уже успели переместиться в мягкую постель, угнездившись так, как они и проснулись, и в этот краткий период они многое смогли узнать друг о друге. Чимин подмечал каждые детали, слова, вздохи, смену эмоций двух оборотней, этим самым невольно сравнивая мужчин. Хосок на его истории детства позволял себе беззвучно плакать, в такие мгновения он крепче обнимал его. Стало понятно, что он более чувствительный на вид и ранимый, словно переносит чужие тягости на себя, когда тем временем Юнги задумчиво мог смотреть в потолок, изредка накручивая волосы омеги себе на пальцы. Но Чимин не мог утверждать, что взаправду чувствует чужую безразличность, безэмоциональность вожака была способна говорить большее. Скорее всего, это стало моментом того, что всё изменится совсем в иную сторону. Чимин в обязательном порядке забудет предательство родной стаи, потому что Хосок и Юнги ему так советуют, а он им верит. Так будет проще, он всегда предполагал это. Но как бы он раньше ни старался, мысль о том, что тебя невзлюбили сородичи, наводила на жалкое отчаяние. Всё началось с того, что лисы и волки когда-то враждовали, кто-то из всех существующих стай забыл обиды, а кто-то всё ещё не простил. У его же стаи были свои неприязнь к волкам и понятия о чистокровности, и к традициям относились крайне серьёзно, и только поэтому не могли принять факт того, что в сироте текла кровь чужака. Сравнивали повадки омеги с агрессивными псами и не подпускали к его ровесникам, боясь за своё чадо. Он был наедине с одиночеством, что стало его близким другом за долгие годы. Чимина никто не мог поддержать: ни родители, которые оставили его по приказу вожака за их связь волка и лисицы, и ушли из стаи по разные стороны кто куда, с одним условием, что до совершеннолетия Чимину будет позволено жить хотя бы в родном доме, который по итогу у него отобрали; и ни друзья, о которых речи идти даже не могло. Уже изначально родившийся щенок был не нужен даже близким по крови. Безусловно, жестоко, но глава посёлка сжалился над омегой когда-то и обещание сдержал, выпроводив за пределы территории в страшные объятия свободы. Каждый день приходилось бояться за свою жизнь, не хотел он покидать этот мир так глупо и жалко. Раньше он мог работать в полях, за это его кормили и давали хоть какой-то ночлег с источником какого-нибудь тепла, а будучи в просторах незнакомых лесов, он оказался беспомощен. Как он сумел избежать смерти, по сей день осталась для него не отгаданной загадкой: но смог пережить зиму, выкапывая норы и питаясь падалью; избегал волков одиночек, жаждущих мести и желая её выплеснуть на любом живом существе. Он был бы хорошим вариантом. И в какой-то из периодов бродячей жизни ему искренне хотелось броситься в лапы разъярённого волка и острые клыки добровольцем. Устал жить так, и мысль о том, что это будет всё ещё по-прежнему жалкая смерть, волновала уже не так сильно. Точнее, он просто-напросто забыл о ней. Но голод был сильнее его прихотей совершить импульсивную ошибку. Пришлось плыть по течению. Тогда-то он поздно понял, что что-то не так, и вместо желанной еды в один из монотонных дней встретил альф. Хосок и Юнги были слишком завораживающими на просторной поляне. Искушение оказаться между ними было сильнее пустого желудка. Он забылся в них, как и мужчины в своих инстинктах, а после произошедшего чувствовал себя лишним и всё ещё по-прежнему одиноким. Остаться он не решился, испугавшись быть вновь отвергнутым. И, конечно, он верил, что справится с этим чувством переполненных эмоций, которые в скором времени вместо тепла на душе стали тащить за ним по пятам вдобавок и вопящую тоску. Обещал себе не жалеть. Но позже настигли внезапные заморозки, а уже следом безжалостное осознание того, что в нём, под сердцем, растёт новая душа. Появилась ответственность не только за свою жизнь, но и вторую маленькую. Ради щенка он отчаянно цеплялся за неё, что пошёл на риски и унижение. Одна женщина из бывшего посёлка, с которой ему когда-то доводилось работать, сжалилась над ним, встретив тощего лиса у своего охотничьего домика вдали от деревни. Подкармливала раз в три дня старым сушёным мясом, подкидывала облезлую шкуру оленей, чтобы вдруг не подох от холода. Чимин был благодарен малому: та молча помогала, а он молча принимал, пока однажды она с ужасом на глазах не выпроводила его за пределы этого крохотного обжитого им убежища. Его бывшая стая заподозрила её за частые визиты в непогоду в лес и решила подозрение рассеять. Лис, как бы сильно ни хотел, её не винил, даже когда та снова не рискнула принять его под крыло, никого не винил, когда намечались сильные заморозки и буйные метели. Всё обошлось, когда он пересёк границы территории Юнги, это было единственное решение, силы на которые он едва нашёл в себе. Хосок снова плакал в шею омеги, у которого с губ сорвались последние слова его, по ощущениям, крайне долгого рассказа, а Чимин только робко улыбался тому в волосы. Успокаивал альфу, когда на деле ранее было всё совсем наоборот. Юнги тем временем обнимал со спины и громко сопел ему в затылок. В руках мужчин тепло, комфортно, безопасно, как в родном доме, которого никогда у него не было. Чимин обнимает Хосока так сильно, как если бы держался за последний шанс быть просто счастливым, и Юнги держал его в объятьях так же крепко, только рука мягко гладила небольшой живот. Мурашки, как тёплая волна топлёного молока, защекотали его кожу. — Мы так волновались за вас, — тихо повторяет Хосок который раз в пока что плоскую грудь омеги. Позже в ней будет скапливаться молоко для кормления, может быть, на месяце седьмом-восьмом. — Я не думал, что понесу детей. Юнги из-за наивности омеги прыскает тому за ухом. — Мы с тобой сцепились в мой гон. Вероятность была высока. — Кроме того, — добавляет Хосок. Он уже немного успокоился. — Сущность волка в тебе позволила этому случиться сразу. — Я всегда считал, что циклы для зачатия должны совпадать. Вне зависимости от принадлежности. — Это не обязательно, — бубнит Хосок, а следом слышится виноватое «простите». Не долго пришлось догадываться, что Чимину мало известно о тонкостях полового созревания. Ему приходилось развиваться самому и только догадываться. И всё же его незнание могло привести к плохим последствиям. Ему повезло оказаться в руках именно этих трепетных волков. Затянувшаяся, но уютная тишина была внезапно прервана. — Прелесть, ты должен знать, мы рады принять тебя в наш дом. Нам бы хотелось, чтобы ты стал частью нашей семьи и стаи, — голос Юнги хриплый, но в нём звучит некое волнение, от которого у Чимина очередной раз что-то в груди сдавливается. — Если ты, конечно, этого хочешь. Быть с нами и растить щенка вместе. Чимин не помнит, когда успел найти в себе смелость и дрожащими губами благодарно поцеловать каждого альфу в кончик рта, но помнит данное себе обещание — второй шанс он не упустит. Не в этот раз.