Разбить ледяное сердце

Здание просыпалось. Высокий потолок с расположенными на нём осветительными панелями вспыхнул бело-жёлтым электрическим светом. Сероватая плитка с какими-то бурыми вкраплениями заблестела диковинными образами. Гулкий звук шагов разнёсся по обширной рекреации второго этажа. Цоканье каблуков эхом отдалось в утренней тишине. Девушка, облачённая в строгий деловой костюм, пересекла открытое пространство и подняла руку с согнутыми в костяшках пальцами — чтобы постучаться. Но тяжёлая дубовая дверь неожиданно распахнулась, чудом не задев её. Девушка успела быстро отшатнуться в сторону. Невысокий мужчина показался на пороге и, увидев посетительницу, со смехом притянул её к себе. Та взвизгнула, как маленькая, и чмокнула его в щёку, обнимая за шею. Через несколько секунд они расцепили обьятия, и, следуя за жестом вышеупомянутого весьма не молодого человека, последовали в сам кабинет. Оказавшись внутри, девушка по-хозяйски перевернула календарь, застывший на четырнадцатом февраля, и присела на коричневый строгий диванчик. Мужчина развернулся, и, ещё раз улыбнувшись ей, поинтересовался: — Ну, рассказывай, выпускница, как у тебя дела. — Дядя, — фыркнула Екатерина, закинув ногу на ногу и весело помахивая туфлей на самом конце ступни, рискуя уронить обувь под диванчик. -… Я уже год, как выпустилась, а ты всё за старое. — Редко тебя вижу, — Соловьёв погрозил ей пальцем, как маленькой, но потом рассмеялся и махнул рукой. Пусть балуется. Девушка оставила попытки окончательно избавиться от обуви естественным путём и сообщила, чуточку посерьёзнев: — У тебя постоянно нет времени. — Верно, — Владимир Рудольфович повертел в руках взятый со стола карандаш, — время сейчас такое. Да и ты уже взрослая. Возразить было нечего, и девушка только пожала плечами. — Ну ладно, ладно, — журналист потрепал племянницу по голове и отложил несчастный карандаш, — рассказывай, как жизнь, какие новые дела взяла, как себя чувствуешь? — Всё в порядке, — усмехнулась чему-то своему Тихомирова и неожиданно спросила, — Не обижаешься, что взяла фамилию отца? Да, ты говорил, — пояснила она, чуть помедлив, — но мне неловко. — Всё хорошо, Кать, — махнул рукой Соловьёв, — я понимаю. Взрослая жизнь — она такая штука. Паспорт уже получила? — Конечно, — кивнула девушка, наблюдая за дядей. Он так постарел за последние пять лет… Словами не передать. Что-то болезненно ёкнуло в груди, напоминая, что дальше будет только больше. И что даже любимые люди не вечны. Прогоняя тоскливые мысли, Тихомирова щёлкнула в воздухе пальцами, как будто силясь что-то вспомнить. Через секунду её глаза сверкнули осознанием ситуации, и она полезла в принесённую с собой объёмную сумку: — Насчёт дел… Есть сейчас одно, кстати, довольно интересное. Спустя несколько секунд копаний в бездонной женской сумочке, Екатерина с победным видом извлекла синюю тонкую папку со стопкой листов. Быстро пролистав и вынув пару неугодных, девушка протянула её дяде. Соловьёв принял их и, кивнув в знак одобрения, открыл первую страницу. Журналист погрузился в чтение, уйдя с головой в подробности дела и в приложенные доказательства. Его племянница склонила голову на бок, наблюдая за дядюшкой и вспоминая то, каким он был десяток лет назад. Тихомирова ведь не всегда была такой. Ранее она носила фамилию скандального журналиста, полученную в результате довольно трагичной истории. Своих детей у достаточно молодого тогда Соловьёва было уже шестеро. И тем не менее, дочь брата он принял как родную, оградив от возможных последствий аварии родителей. Константин, внебрачный сын Рудольфа Наумовича, был довольно жёстким и беспринципным человеком. Изначально общение у сводных братьев не заладилось. Встретились они по случайности и незадолго до смерти отца. Толчком к невольному воссоединению братьев, изначально не горевших желанием видеться в принципе, послужила сама Катя. Живая, весёлая девчонка, тёзка одной из дочерей Соловьёва, она стала связующим звеном цепи. Невозможно было отказать шустрому ребёнку видеться с дедушкой, и потому, встречаясь на территории отца, братьям приходилось сначала изображать дружелюбие, а потом и просто спокойно разговаривать о жизни, политике, юрисдикции. Константин Тихомиров, взявший фамилию матери, произнёс как-то очень хорошую фразу: «Пусть дети и не должны решать дела своих отцов, уважать их волю они обязаны.» Так зародилась дружба, сподвигнутая желанием старшего Соловьёва, которому тогда уже оставалось недолго на этом свете, и озорной девочкой с голубыми глазами. Когда у обоих подросли дети — а третья жена Соловьёва часто шутила, что его восемь детей уравновешивают единственную дочку Тихомирова — встречаться лично стало сложнее, но в век инновационных технологий поддерживать связь было не сложно. Константин был в курсе о распавшейся дружбе брата и Ходорковского, был в курсе и о том, что журналист не против возродить эту дружбу. Даже обещал устроить им встречу. Потомственный юрист, — чем он очень гордился, — хотел провернуть небольшую аферу, в результате которой бывшим друзьям поневоле пришлось бы обговорить причины размолвки. Только вот не случилось. Та самая неуловимая сволочь-судьба махнула хвостом и исчезла ровно в тот момент, когда серебристый «боинг» оторвался от земли аэропорта Шереметьево. Телефонный разговор двух братьев оборвался на словах Тихомирова: — Ты главное не… А вот чего он не должен делать, Владимир уже не расслышал. Телефон взвизгнул, заставив журналиста выронить его из рук. Впрочем, вовсе не запрещённый на борту самолёта звонок стал причиной катастрофы. Отказавший двигатель взорвался, когда воздушная машина поднялась на высоту семисот метров. Самолёт с покорёженной кармой рухнул вниз, уже порядком в стороне от города. Погибли все, находящиеся там. А дочь, которую не взяли в командировку, осталась одна. Екатерина смутилась, вспомнив, сколько хлопот она доставила тогда приёмным родителям. Девочка не могла смириться со смертью родителей и была сущим наказанием для Соловьёва. Вообще, дядюшка всегда очень трепетно относился к ней, и несмотря на жёсткий и довольно склочный характер был к ней добр. Вспомнив, как показывала ему свои рисунки, Тихомирова улыбнулась тёплым воспоминаниям детства и подросткового возраста. — Слушай, — прервал её размышления заинтересованный голос Владимира Рудольфовича, который сосредоточенно рассматривал последнюю страницу записей, — а чьё дело ты вообще ведёшь? А то тут только инициалы указаны. Или это тайна мирового масштаба? — Соловьёв со смехом поиграл бровями и отдал племяннице папку. — Никакой тайны, — усмехнулась Екатерина, — просто не знаю, одобришь ли ты моё участие в этом процессе. — Говори уже, — махнул рукой журналист. — Твой бывший друг… В общем, Ходорковский. Наступила тишина. По встревоженному побледневшему лицу мужчины блондинка догадалась, что явно сказала что-то не то. Тихомирова даже приготовилась оправдываться, но Соловьёв, помолчав, поборол себя и только тихо спросил: — Тебе и правда так важно это дело? Девушка кивнула, сообщив как можно убедительнее: — Правда, дядь, очень важно. Самое сложное за всю мою практику. Я не могу отказаться. — Ты уже взрослая, Катя. Я не могу тебя удержать. Сжав губы, журналист помолчал, обдумывая ситуацию, а потом всё же повернулся к племяннице: — Только пожалуйста, будь с ним осторожна. — Хорошо… — девушка поднялась, поправляя пиджак, и кивнула на двери, — Я пойду? У меня рабочий день начинается, да и у тебя дел, наверное, хватает. — Заходи почаще, навещай старика, — заулыбался Владимир, хотя в его глазах всё ещё виднелась заметная тревога. — Какой ты старик, — фыркнула светловолосая, выходя в коридор, — Ладно, я побежала! Уже отойдя на приличное расстояние от кабинета и остановившись, чтобы убрать документы в сумку, Тихомирова удивлённо повела бровями — интересно, что имел в виду горячо любимый дядюшка под фразой «быть осторожной»? Ходорковский — просто очередной политик-предприниматель с огромным эго. Что в нём может быть ужасного? ***** Было ещё совсем темно, когда по коридору здания предварительного заключения прогрохотали шаги охраны. Следом послышались ругань и какая-то возня. Завернувшись в милостиво выданное в один из холодных бесконечных вечеров одеяло, Алхимик, как нахохлившийся филин, наблюдал за тем, как прыгали силуэты людей. Кого-то вели на слушанье по его делу, кого-то перевозили в исправителную колонию — он неожиданно вспомнил ИК-2, где, по официальным данным, находился Навальный. Интересно, они хоть позаботились показать ему тюрьму? Или Владимир Владимирович так переживал за душевное здоровье своего любимого, что запер во Дворце без права вылазки? Мужчина мрачно закатил глаза. Около камеры остановилась чья-то фигура, тень которой легла на потолок, заметная через окошечко над дверью. Звякнули тяжёлые тюремные ключи, напоминающие о средневековье. Неужели нельзя было поставить на камеру современный кодовый замок? Денег-то им дают навалом. Ах да. Это Россия. Тут так не работало. В камеру проникла тонкая полоса света, когда в дверном проёме возник высокий человек в бронежилете. «Филин» высвободился из одеяла и подошёл к нему. Удар в плечо, последовавший от охранника, заставил человека отшатнуться. Силовик выкрикнул в его адрес несколько бранных слов, и, подойдя к койке пленника, стряхнул с неё одеяло. Затем заглянул под лавку, снова замахнулся на Алхимика, потирающего место удара, и, бросив: — Только попробуй нычку сделать, ублюдок, — покинул помещение. Проводив глазами надсмотрщика, Михаил Борисович хромающим шагом подошёл к развороченному спальному месту, где проходил импровизированный обыск, и опустился на край скамьи. Рука, как бы сильно ушибленная, опустилась на одеяло, и пальцы нащупали бумажку с нужным препаратом. Сыграно было великолепно. На камерах в смотровой был виден досадный инцидент, было видно также и то, как Ходорковский, потирая плечо и бок в районе грудной клетки — видимо, кулак охранника немного соскользнул с изначальной траектории удара. А также то, как он сел, зевнув и прикрыв ладонью рот. А затем — как человек рухнул на землю в судорогах, прижав ладони к груди, у самого сердца. ***** Саму Екатерину, собственно, никто и не спрашивал, хочет ли она этого, или нет. Надо — значит придётся брать машину и ехать в идиотские семь утра в СИЗО к подзащитному. Ну потому что мало ли — может, опять и абсолютно точно специально — не придупредят о переносе заседания на несколько часов или даже дней. В общем, нужно было убедиться, что всё более менее сносно. Можно было бы написать смс — только вот увы, правила этой наполовину-тюрьмы не позволяли заключённым иметь с собой средства связи, даже смарт-часы были под запретом. Пробка в самом узком месте дороги — там, где четыре полосы сливались в две — существенно затормозила её, но не разозлила, а только заставила посетовать на мировую несправедливость и перегруженную автотрассу. Ну а что? Общеизвестный факт: в России всего две проблемы — дураки и дороги. А, ну да, ещё бог. Правда, в Господа нашего всемогущего Тихомирова не верила. Потому что если бы верила, пришлось бы признать, что Иисус Христос — самая большая гнида в истории человечества. А это было уже оскорбление. Машину удалось припарковать тоже далеко не сразу. Сегодня определённо был какой-то неудачный день. Очень неудачный. У ступеней, ведущих в здание тюрьмы, толпились люди, стояло несколько машин спецсназа и одна скорая. Девушка недоумевающе заблокировала двери и зачем-то огляделась, угадывая силуэт дяди. В душе всё же теплилась надежда, что известный журналист на этот раз случайно окажется тут и они снова встретятся, хоть и виделись утром. За работой такие родственные встречи по мере взросления девушки происходили всё реже и реже, что не могло не огорчать. Всё же терять связь с человеком, которого её вырастил и искренне любил, ей не хотелось. Даже в суровом сердце немолодого интригана-журналиста жили тёплые чувства к племяннице, и Екатерина прекрасно это понимала. Жизнь вообще — загадочная штука. В коридорах и около стойки администрации было пусто, только трубка старого телефона гудела, повиснув на проводе. Блондинка с недоумением осмотрелась. Что тут в произошло? Кого-то убили? Сбежал заключённый? Она и не знала, что была поразительно близка к правде. Увидев озирающуюся в пустом зале девушку, к ней быстрым шагом подошёл один из охранников — под медицинскими масками они все были на одно лицо. — Гражданка, покиньте помещение, — Тихомирову довольно жёстко схватили за локоть. — Я к заключённому из шестой камеры. Ходорковский. — девушка не стала вырываться и показала бумагу о разрешении посещения, подписанную начальником СИЗО. Мельком взглянув на неё, мужчина потянул Екатерину к выходу: — В данный момент посещение невозможно. Пройдёмте. — Что происходит? — не желая нажить неприятностей, девушка пошла за стражем порядка, оглядывая непривычно пустое помещение. — Не имею права говорить, — последовал ответ. — Если это касается моего подзащитного, я должна знать. — фыркнула блондинка, уже покидая помещение. — Вы его адвокат? — остановился силовик и даже ослабил хватку. Тихомирова гордо кивнула, вперив в собеседника твёрдый взгляд голубых глаз. С секунду помедлив, охранник окончательно отпустил девушку, видимо, не желая связываться с юристом, и кратко пояснил: — Ваш разговор невозможен, и если на ближайшие дни назначены явки в суд, вам придётся выступать без него. — На вопросительно изогнутую бровь мужчина пояснил, — Остановка сердца, увезли на скорой. До свидания. Екатерину чуть ли не силой вытолкнули за дверь, и девушка проглотила ругательства, занятая только одним — жив ли Серый Кардинал. Около ступеней нужной больницы было чуть ли не ещё большее столпотворение, чем около злополучного СИЗО. Машины с мигалками и несмотря на ранний час — множество людей, не слишком понятно с первого взгляда — больных или здоровых. Проскользнув к дверям, адвокат вбежала в здание и ухватила за рукав первого попавшегося медработника, с ходу излагая ему свой вопрос. Сердце стучало как бешеное. Как будто все старые страхи вылились из подсознания в один единственный вопрос — всё ли в порядке с этим, нужным человеком? Всё мелькало как в тумане — люди, каталки, белые стены и такие же белые, невесомые люди в белых халатах. Как будто кто-то поставил фильм в беззвучный режим и снизил в «настройках» скорость. Наконец, эту пелену бессознательной беготни разорвал звук из-под потолка: скрипучий, надтреснутый голос объявил о начале какой-то операции. Она, правда, не имела к девушке и её подзащитному никакого отношения, но подействовала мгновенно. Вернее, подействовал этот самый неприятный голос. Он вернул в реальный мир быстро и резко, как наступление трезвого состояния после того, как облить человека холодной водой. Девушка остановилась посреди коридора, прислонившись к стене и дослушала объявление до конца. Несколько вздохов, пока она приходила в себя — и вот Тихомирова уже была в почти что адекватном состоянии. Почти — только потому, что из-за хронического недосыпа её состояние вообще редко можно было назвать «адекватным». Триста тринадцатая палата. Белая дверь с позолоченной табличкой медленно открылась, открывая вид на белоснежную больничную койку и лежащую на ней фигуру. Человек проследил взглядом за вошедшей. Он давно уже не был в «коме» и с трудом терпел воткнутые в сгиб локтя иглы капельниц. Только ради конспирации, ради конспирации, потерпи, мать твою, Миша, и всё вот это самое. И он был, по правде говоря, рад пришедшей к нему посетительнице. Девушка села на край койки, не спрашивая разрешения, и посмотрела на него испепеляющим взглядом. Ходорковский мысленно прыснул со смеху. Если бы взгляды могли убивать, этот оставил бы от него только кучку радиоактивного пепла. Огонь, а не женщина. — По-честному, не слишком ждал, что вы приедете, — первым нарушил молчание Алхимик, страдальчески улыбнувшись. На Катю этот трюк подействовал мало и она какое-то время молчала, собираясь с мыслями, а потом всё же бросила, не глядя на собеседника: — Не ожидала, что в вашем возрасте уже может быть больное сердце. — Ни слова про возраст, — притворно оскорбился Ходорковский, закатив глаза. Девушка улыбнулась этому короткому диалогу. Они разговаривали как старые друзья, и неожиданно ей закралось в голову, что той чертой, которая всегда так смущала в этом человеке, были глаза. Шоколадные, светлые, немного усталые. Мужчина перестал изображать обиду и поморщился, подвигав рукой — всё же капельница здорово мешалась. За трюк с таблетками приходилось заплатить двойную цену. Тихомирова с тревогой посмотрела на него. Всё же её подзащитному выдалось нелёгкое утро. Чёрт бы побрал этих тюремщиков. Она всегда подозревала, что в Россию всё — в том числе и гуманное отношение к заключённым — приходит на пару веков позже, но это уже был перебор. — Я могу вам как-нибудь помочь? — неизвестно, зачем Екатерина предложила помощь, но на тот момент она свои действия неправильными не считала. И зря. — Да, если не сложно. Подвинь капельницу к кровати, пожалуйста, — слабо улыбнулся ей Алхимик. Расслабленный и замученный вид придавал ему вид дремлющего хищника. Хмыкнув про себя завуалированному сравнению, девушка обгнула кровать и протянула руку к висевшему на стойке аппарату. Краем глаза она уловила какое-то движение и невольно повернула голову. Неожиданно её лицо оказалось почти на уровне тех самых, красивых карих глаз — мужчина резко сел на кровати. В мозгу блондинки на пронеслось «разве, перенеся остановку сердца, прыгают на постели?..» Но вопрос остался без ответа. В шею ткнулось что-то холодное и острое. Короткая резкая боль, похожая на укол. А потом сознание стремительно уплыло куда-то в темноту.