Разбить ледяное сердце

Тусклый свет падал на лицо девушки, на прикрытые веки, на застывшие напряжении руки. Шокер сработал идеально, парализовав жертву на короткое время. Теперь следовало добраться до машины и вколоть ей что-нибудь, чтобы не очнулась раньше срока. Ходорковский прижал пальцы в том месте, где длинная игла входила в кожу и потянул другой рукой. Поморщился от неприятных ощущений и окончательно вынул кончик аппарата. Как же ему надоела эта конструкция, ещё и приходилось терпеть её в своей руке столько времени. Мужчина отодвинул прибор и несколько секунд стоял, сжимая и разжимая пальцы. В дверь постучались. Алхимик встревоженно поднял голову. Врач? Или один из его сподвижников? Стук раздался снова. Трижды быстро и два раза через перерыв. — Входите, — громко прошипел Ходорковский, опуская рукав больничной рубашки. В комнату проскользнул человек в медицинском халате, который с трудом скрывал полностью чёрную форму. — Всё готово? — Михаил Борисович, скривив губы, уставился на помощника. — Машина у служебного входа, — ответил ему грубый голос, немного заглушённый маской. — Я принёс необходимое. — Иди, — кивнул ему задумавшийся о чём-то Алхимик, — подожди в коридоре. Развернувшись, «его» человек вышел, оставив наедине с жертвой этой безумной авантюры. Прищурившись, Ходорковский разглядывал девушку, сжимая в руках кейс с необходимым оборудованием. Всего-то делов — надеть на девчонку маску и дать вдохнуть газа. Минут на пять дело. Если не слишком церемониться — даже меньше. Только вот почему-то это было очень сложно. Мужчина с повёл головой, пытаясь избавиться от ненужной жалости и тревоги. Это просто политика. Политическая месть. Ничего личного. То, что она помогала ему гораздо больше, чем могла бы — это только её желание. Он ничего ей не обязан. Попытка убедить себя в правильности своих действий не удалась. Ходор, ты теряешь хватку. Сколько раз за последнюю неделю он себе это говорил? Дурацкая девчонка. Помедлив, бывший Кардинал облизнул неожиданно пересохшие губы и разжал руки. Кейс мягко упал на узкую кровать. Девушка не пошевелилась Удар током был настолько сильным, что она, вероятно, и не сможет двигаться до приезда в лабораторию. Да, конечно. А ещё он заберёт у неё телефон. На всякий случай. И наркоз не понадобится. Ладонь Алхимика несмело легла на плечо девушки. Тёплая и дышит ровно. Даже красивая, если не считать застывшего в испуге выражения лица. Ходорковский резко отпрянул и дал себе мысленную пощёчину. Конечно, тёплая, идиот. Не убил же ты её. Перебороть себя оказалось неожиданно трудно. Дыхание сбилось, и ощущение неправильности происходящего никак не хотело отпускать. — Нужно идти, — в дверь наполовину засунулся тот самый детина в трещащем по швам халате. — Конечно, — как бы опомнившись, бизнесмен накинул собственное пальто, сиротливо лежавшее на стуле в углу и, выдохнув, как будто собираясь опрокинуть рюмку, подхватил Тихомирову на руки. Расстёгнутый пиджак девушки забавно съехал в сторону, обнажая тонкую, не по погоде рубашку вместо водолазки. «Интересно, она хоть в пальто была?» — возникшая из неоткуда мысль заставила Алхимика скривиться. Он должен думать о том, как бы выбраться, а не о названной дочери заклятого врага. Должен… Должен… Не получалось. Тем более, вот она — живая и беззащиная перед ним. Волосы Тихомировой спадали на его плечо, а по телу жертвы электрошокера проходили судороги. Совершенно нормальное состояние, но оно почему-то завораживало. Мимо них проходили люди, не обращая внимания на человека, несущего на руках молодую девушку без сознания. Для больницы эта картина не была чем-то из ряда вон выходящим, разве что немного смущало отсутствие каталки. Но с другой стороны, мужчина шёл за работником в медицинском халате, и это внушало уважение. Михаил старался не смотреть на людей, сосредоточив взгляд на спине своего сообщника и иногда отрываясь, чтобы взглянуть на Катю. Только вот она не Катя… Екатерина. Не иначе. Но сейчас, когда она не могла ему возразить, можно было звать её как угодно. Поэтому Катя. Алхимика раздирали противоречивые чувства. Это её живое, почти детское тепло грело не только тело, но и душу. Как будто подтаивал наросший с годами лёд. Двойственное чувство. Ощущение потери контроля над собственной жизнью, как будто то, каким он был, теперь могло меняться против его воли. А он ненавидел упускать контроль. А потому был очень рад, когда смог переложить свою притягательную ношу на заднее сиденье автомобиля, ждавшего у железных ворот. В пальто нараспашку было холодновато, и пришлось срочно прыгать рядом с девушкой. Огромная фура просигналила, прося освободить дорогу. Чертыхнувшись, Ходорковский хотел было перелезть на переднее сиденье, чтобы отогнать машину, но тут дверца распахнулась. В кабину забрался его провожатый, который ранее, у самого выхода, пропустил Алхимика и куда-то исчез. Он помахал рукой водителю фуры, опустив стекло, и повернул руль. Со скрежетом шин по мокрому асфальту автомобиль развернулся, давая задний ход. Михаил Борисович подвинул бессознательного адвоката к спинке сидений, а затем, помедлив, подтянул её к себе, кладя светлую, чуточку кудрявую голову к себе на колени. Пусть так. Зато не пострадает. Сердце билось непозволительно часто. Это ведь он… Он, гордый тем, что всегда следовал знаменитому правилу Гитлера*. Впрочем, нет. Не всегда. Но это было давно… И он не любил вспоминать то время. Машина, пропустив фуру, развернулась, и водитель вдавил педаль газа в пол. Ходорковского порядком тряхнуло, он сильнее прижал к себе девушку. Даже немного жаль её. Удар «парализатором» был сильный. И очень действенный. Серый автомобиль проскользнул в закрывающиеся автоматические ворота. — Простите, — Мужчина в маске обернулся к Алхимику, — Точно необходима такая скорость? — Да, — фыркнул Ходорковский, — гони. Теперь им проще будет самим стереть записи камер и притвориться, что никакой машины-то и не было. — Хорошо, босс, — согласился собеседник и отвернулся к дороге. На секунду в голове Кардинала мелькнула мысль «да зачем я ему пояснял?», но он быстро прогнал её. Было проще указать один раз, чем терпеть вопросы всю дорогу. И ведь не прикрикнешь. Он пока не в тех правах. В окно вливался весенний, упоительный воздух, пропитанный чем-то совершенно неописуемым. В отличие от камеры, где воздух всегда был спёртым и сухим, в мчащейся машине уже не было гнетущего чувства неизвестности. Это чувство напомнило ему фильм «Неуловимые мстители», и мужчина невольно улыбнулся. Он прекрасно понимал, что это было не более, чем передышка. Теперь — в лабораторию, решить проблему с девчонкой, и… В аэропорт. Другая страна, политические интриги, поиск его по всем каналам, и опять, и опять. И так по вечному кругу. Задумавшись, Серый Кардинал запустил пальцы в золотистые волосы, перебирая их. Он даже не заметил этого. Какой-то инстинкт велел прикоснуться к прядям цвета солнца. Красивая. Дядюшке будет обидно потерять такую красоту. Ходорковский усмехнулся в пустоту, следя глазами за огнями города, мелькавшими по бокам. Вот теперь он снова рассуждал так, как привык. С холодным расчётом, идя по головам неугодных. Наваждение отступило. «Шевроле» остановился в узком проходе между домами, ведущем во двор. Там, петляя по переулкам между скверами и панельными домиками, можно было выйти к служебному входу лаборатории. Открыв дверцу, Алхимик поёжился от ветра и оглядел пространство. Вода. Везде, абсолютно везде стояло половодье, перемежающееся островками обледеневшего снега. Весна, мать её. — Вам нужна помощь? — выпрыгнув из машины, его сообщник помахал рукой, — Я могу понести девушку, босс. — Н-нет, — Ходорковский даже не сразу отреагировал на эти слова, такими абсурдными они ему показались. — Заблокируй двери, когда я выйду. Громила непонимающе смотрел на него. Странный у него хозяин. Обычно всё нужно было делать за его царскую персону. А тут… Впрочем, это было не его дело. За умные мысли, Саша, — А сообщника звали Александром — не платят. Алхимик стиснул зубы, ступая в ледяную воду. До щиколодки, да ещё плавают какие-то осколки льда и снежная каша. Вытащив из машины безжизненное тело, он с трудом толкнул дверцу. И почему не согласился принять помощь? Он, если честно, сейчас и сам себя не понимал. Вроде бы, уже не тот возраст, чтобы геройствовать необдуманно. Но что-то невидимое опять диктовало ему условия. А ещё говорят, что Судьбы не бывает… Та самая, которой якобы не было, усмехнулась в усы — о да, если бы она и существовала в физическом обличье, то точно была бы котом — а потом смахнула с шахматной доски несколько фигур. История поворачивала в новое русло. Теперь у самого края оставались только два короля… И королева. ***** Нехватка воздуха. Вот, что она точно чувствовала. А ещё жажду. Жажду настолько сильную, язык не двигался и ощущался во рту инородным предметом. Веки было тяжёлые, их не хотелось поднимать. И шевелиться в принципе — тоже не хотелось. Екатерина попробовала подвигать рукой, но, если это и получилось, то она не смогла почувствовать ровным счётом ничего. Только то, что затекла поясница и кололо в бедре — вероятно, она слишком долго оставалась в одном положении. Тихомирова издала тихий нечленораздельный звук и попыталась поднять голову. Удалось. Чуть-чуть. Полутень, электрическая лампочка под самым потолком и онемевшие конечности — вот что ждало её по приходу в себя. Глаза были в порядке и видела она тоже нормально. Очень мешала только общая слабость, приказывающая немедленно бросить слабые попытки сопротивляться ходу событий и уснуть — здесь и сейчас. И куда её занесло? В поле зрения адвоката были светло-серые стены и потолок — безо всякой побелки или обоев. Похоже было на монастырь, чулан или тюрьму, но точно не на какое-то жилое помещение. Только усилием воли удалось заставить организм включиться в работу. Жестковатое ложе, на котором она разместилась, оказалось креслом-кроватью, или, если сказать точнее, креслом-койкой. Она была… Во врачебном кабинете. В голову молнией ударила мысль — она в той же больнице или уже в другой? Ходорковский. Белая палата. Капельница. Карие глаза и удар шокером в основание шеи, ближе к плечу. Блондинка закусила губу, прислушиваясь к посторонним звукам с бешено бьющимся сердцем. Где бы она не находилось, ей стоило опасаться не полиции, коррупционеров или даже внезапной смерти, а того самого человека, о котором предупреждал дядя. Где-то вдалеке раздались голоса. Они отражались от стен и стёкол в шкафах, стоявших в кабинете. Тихомирова сползла с кресла и поняла, что ноги не держат совершенно. На глаза навернулись слёзы. Теперь Ходорковский вызывал у неё только острый панический страх, сполна оправдывая своё имя Серого Кардинала. «Надо было слушать дядю… " Дверь с характерным звуком отворилась. Порог перешагнула тёмная фигура, остановившаяся аккурат под лампой и из-за преломления света казавшаяся почти чёрной. Адвокат на негнущихся ногах добралась до спасительной стены и вжалась в неё, пытаясь исчезнуть с поля зрения всего мира. — Зря стараешься, — насмешливый самодовольный голос прозвучал особенно громко в гнетущей тишине пустой лаборатории. Ходорковский скрестил руки на груди, медленно подходя к девушке. Та пыталась спрятаться, как зверёк, а потом из её горла вырвалось громкое шипение. Алхимик даже опешил немного и остановился посреди комнаты, поправляя очки. Неужели удар током воздействовал на нервную систему подопечной? Неужели сошла с ума? Не хотелось бы. Ему так нравилась живая, весёлая Катя… Екатерина. Екатерина Константиновна. — Ты не можешь говорить, понимаю, — даже сочувственно вздохнул бизнесмен, по привычке коснувшись пальцем переносицы, как бы поправляя и без того идеально сидящие очки. -… Тебе, наверное, интересно, зачем ты тут? — мужчина изогнул бровь, наблюдая за тяжело дышащей от страха жертвой. Это так… Притягивало. Манило чем-то диким, первобытным, и при этом — сюжетом напоминало фантастические фильмы о чумном докторе и конце света. А что? Идея была заманчивая. Очень. — У меня вражда с твоим дядюшкой, — как бы извиняясь, добавил Алхимик и примирительно поднял руки, — по отношению к тебе ничего личного. — Ненавижу, — тихо прошипела девушка. Она опустилась на стул, удачно оказавшийся около шкафа, сверкая глазами. В груди зрела горячая, всеобьемлющая обида. Не ясно, на чём она была основана. Этот человек был ей никем. Она сознательно пошутила над ним, ограничив их общение. Только вот, кажется, шуточки кончились. И сейчас ей было бесконечно обидно. Обидно и жутко. Кардинал уже не выглядел обычным человеком. Скорее — демоном, безумным учёным, исчадием ада. И сейчас он подходил к ней медленным, мягким шагом. Красивый, грозный, холодный, как искусственный лёд, который производила его компания. Её личный Мефистофель*. — Не бойся. — Хмыкнул он, остановившись в нескольких шагах. — Больно не будет, обещаю. Я же не злодей какой-нибудь. Шутка не удалась. Свет, бросающий причудливые тени на лицо мужчины, очерчивал тонкий нос и изящные черты лица, придавая самому человеку зловещий вид. -… До того, как появилась такая необходимость, — вздохнул Михаил, поняв, что адвокат справедливо злится на него и разговаривать не станет, — Я не хотел тебя… Замораживать. Девушка дёрнулась, сглатывая слюну с ужасом на лице: — Так ты хотел… — Да, — улыбнулся ей «безумный учёный», протягивая руку и мысленно гадая — примет ли помощь от врага? — Почему не там? — девушка растирала предплечья и отшатнулась от протянутой ладони, как от огня. — Не в больнице? — Что ты, — усмехнулся таким наивным словам Алхимик, несколько высокомерно убирая руку за спину. — Крио-заморозка очень серьёзный и ответственный процесс… И опасный. Даже будь возможность, я бы не стал этого делать. Отвечая на немой вопрос, он пояснил, закатывая рукава рубашки, в которой был: — Ты хороший человек. Нравишься мне как… — Он помедлил, незаметно со стороны мучительно размышляя, какое бы слово подобрать, — Как специалист. Тихомирова рассматривала его, настороженно вслушиваясь в слова и ловя себя на том, что засмотрелась на его руки. Ух ты ж, чёрт. Изящные пальцы, бугрящиеся под кожей мышцы, особенно сейчас, когда достаёт тяжёлое оборудование и ставит на лабораторный стол. Ходорковский прошёлся перед ней, отряхивая ладони от немуществующей пыли: — Посиди тут, — фыркнул он, поправляя ворот рубашки, — я подготовлю остальное оборудование. — Пошёл ты, — тихо пожелала блондинка, согнувшись и растирая лодыжки. Тихого бурчания под нос никто, кроме неё, не услышал. Михаил Борисович стремительно развернулся и вышел, захлопнув тяжёлую дверь и оставив Екатерину одну. Девушка проследила взглядом за закрывшейся дверью и зарычала. Мерзкое место, мерзкая она — эта беспомощность, и мерзкий парализующий страх. Теперь она сполна прочувствовала, к кому попала. Несколько минут раздумий и разминки, которая здорово помогала разогнать кровь по организму, и Тихомирова решила осмотреться, прежде чем пытаться сбежать. У неё был один выход — убить или хотя бы попытаться убить своего похитителя. На столе лежали инструменты и странный контейнер из непрозрачного стекла. К ёмкости, похожей чем-то на толстую короткую колбу, крепились трубки, провода, а сбоку можно было заметить крохотную выдвижню панель. Похожие были на первых сенсорных телефонах и были встроены в корпус, так что мобильники 2007 года больше напоминали ноутбуки. Разбить было всё же не лучшим выходом. Неизвестно, что в нём хранится. На секунду замерев с рукой на «колбе», Екатерина обвела глазами помещение. Злая, со спутанными волосами, она готова была и впрямь убить мучителя. Она не собиралась становиться разменной монетой в играх Ходорковского и её дядюшки. Неприятное чувство шевельнулось в груди, напоминая о том, что она раньше видела Алхимика приятелем. Очень утрировано, на грани хорошего знакомого, но ей нравилась его деятельность. Это ведь так благородно — спасать жизни, замораживая людей во льдах до тех пор, пока не изобретут лекарство, способное вылечить их болезни. Можно сказать, она им восхищалась. Кто же знал, что свои изобретения Ледяной Король использует во зло. Но зато каков он! Идеальный антагонист. Жаль, что за чертовски привлекательной внешностью скрывалась коварная, мстительная душа. Размышления прервал тот же самый звук открывающейся двери. Господи. Нет. Только не сейчас. Девушка крепче вцепилась в прибор, замерев на месте. Он вернулся слишком быстро. А у адвоката не было никакого оружия или его подобия. Она следила за тем, как бизнесмен в резиновых стерильных перчатках проходит, перебирая закрытые колбы на нужном ему штативе и поворачивается к ней. Затем увидела, как самодовольная улыбка сползает с его лица, а руки судорожно вцепляются в колбы с реактивами, чтобы не уронить. — Стой! — как будто из тумана, долетел до неё голос Михаила, — Отойди от прибора, он не стабилен. — Да? — блондинка с некоторым удивлением посмотрела на свою ладонь, всё ещё прижатую к пузатой колбе, и отняла её от стекла. В тот же момент раздался грохот. Девушка отскочила, обдаваемая потоком хлынувшего из прибора нечто. Руки обдало чем-то едким, холодным, болезненным. Осколки посыпались под ноги. Оказавшийся рядом Ходорковский почти отшвырнул пробирки и оттащил девушку в сторону. Затем, мельком взглянув на неё, простонал нечто нечленораздельное, что обозначало примерно «ещё одна головная боль…» и повёл её к раковине в конце помещения. Только когда щиплющую жидкость смыли, обнаружился масштаб последствий: осколки лопнувшего стекла глубоко порезали ладонь Екатерины и затерялись в складках одежды. — Вы в порядке? — это был первый вопрос, который задал пленнице Алхимик, когда всё улеглось. — Что там было? — поинтересовалась та, сидя на ящике из-под галлонов с азотом, и намеренно игнорируя предшествующий вопрос. — Тебе лучше не знать, — лаконично ответил Ходорковский, протирая ваткой, смоченной спиртом порезы девушки. Та морщилась, кусал губы, но стоически терпела. На подобный ответ Тихомирова только закатила глаза. Зачем? Зачем это всё? Втираться в доверие, грозить убийством, а потом вот так запросто, устроившись между её колен, перевязывать ей руки? Воистину, невозможный человек. Разговор не клеился, бывшие партнёры по делу не смотрели друг на друга. Ходорковский снова нацепил маску безразличия, которая на секунду приоткрыла истинный облик, когда он в порыве крикнул «стой». Последний бинт был наложен, вымыты руки, чтобы не было химического ожога и теперь учёный и адвокат молчали, силясь разобраться в самих себе. Но вот Тихомирова поднялась и решительным шагом преградила путь ходящему из угла в угол Михаилу Борисовичу. Наглым взглядом, простреливающим до нутра, таким, каким может смотреть только хороший юрист в суде, вцепилась в него и поинтересовалась: — Почему медлите? Заморозьте и дело с концом. Или расскажите причину, по которой не делаете ничего. Провокация. Красивейшая, чистой воды провокация. Ходорковский прекрасно это понимал. И тем сложнее было ответить. И ещё сложнее — отказать, глядя в небесно-солнечные глаза. Противная, приставучая, дотошная. Он чувствовал, как в крови вскипает ярость и, стремясь обуздать эмоции, цинично поднял брови и ответил опешившей девушке: — Хотите знать? Я расскажу. А потом станете красивой ледяной куколкой. — Он склонился к ней, оказавшись напротив недоумевающего такой резкой смене настроения лица с чудесными глазами. Серый Кардинал выпрямился и с обычным своим высокомерием сообщил: — Будет вам правда, Екатерина Тихомирова. *Правило Гитлера: никого не любить — это величайший дар, делающий тебя непобедимым, т. к. никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли. **Мефистофель — образ злого духа в мифологии эпохи Возрождения Северной Европы.