Разбить ледяное сердце

— Ни с кем не разговаривать, от меня не отходить. Говорить тоже буду я, — инструктировал их провожатый, шагая по полутёмному коридору к посту охраны. Пленники молчали, вслушиваясь в слова мужчины, который снова нацепил маску и стал абсолютно неузнаваемым. Сейчас отличить его от десятка других прохожих не смог бы даже сам Ходорковский. Он с недовольным лицом топал следом, посматривая по сторонам. У него, как и у Тихомировой, было очень много вопросов. Зачем Навальный — который по всей логике вещей должен был его ненавидеть, — прилетел и теперь обещал помочь? Он уже говорил, что не понимал этого человека? Екатерина молча взирала на пришедшего, словно пушкинский пророк, оппозиционера. Она помнила грязь, слякоть и тот день, когда арестовали «её» злодея. И в телефоне сохранился кадр — не кадр, а скорее воспоминание. Когда Навальный вынул руку из кармана пальто, показывая полицейским какую-то бумагу, на безымянном пальце оппозиционера сверкнуло кольцо с красным камушком. Адвокат невольно задумалась о взаимосвязи между этими двумя фактами и с трудом скрыла улыбку. Если это то, о чём она подумала, то по крайней мере у одного человека в их маленькой компании всё сложилось хорошо. Улица дыхнула на них ночной прохладой. Алексей сбежал по ступенькам на улицу и щёлкнул электронным ключом, разблокировав дверцы автомобиля. Серый «мерин» рыкнул, включая фары. Навальный захлопнул дверцу и положил локоть на раму, опустив машинное стекло. Проследил взглядом за тем, как его бывший преследователь, спрыгнув с последней ступени, подхватил под локоть девушку, которая чуть споткнулась о бетонный блок. «Эти двое» несколько секунд смотрели друг на друга с очевидным желанием то ли убить, то ли поцеловать. Оппозиционер улыбнулся, опустив уголки рта вниз и пытаясь эту самую улыбку убрать. Не получилось. Алексей закатил глаза. Неужели они с мужем в своё время выглядели так же? Боже. Это выглядело так забавно — смущение, неловкость. Кто бы мог ожидать подобные страсти от этого холодного, беспринципного человека, который буквально месяц назад, в камере, убеждал его в том, что чувства — это крах, а благородство его погубит. Голубоглазый нажал в центре руля на сигнализацию. Раздался глухой автомобильный гудок. Что девушка вообще в нём нашла? Хотя… Навальный надавил на педаль газа, трогая машину с места. Что он сам нашёл в своём «чудовище»? Он не знал. Это было абсолютно неизвестное, пришедшее из неоткуда и уходящее вникуда чувство. Оно будто связывало двух людей, вырывая их из временного потока. Неколебимое. Сильное. Жадное. Может, и у них было так же? Оппозиционер скосил глаза на зеркало заднего вида, паральлельно наблюдая за дорогой и за людьми, которые так же молча устроились на пассажирских сиденьях. Надеюсь, новое место поможет им разобраться в своих чувствах друг к другу. И ведь он подобрал не просто российский городок. Северная столица ждала их. ***** — Питер? — видимо, ему всё же удалось шокировать Алхимика. Михаил Борисович поднял брови, выражая исключительно удивление и пробивающуюся наружу вполне очевидную мысль «вы издеваетесь». Навальный фыркнул про себя. Он, вопреки уверенности своего спутника, не издевался. Правда, понимала это одна Екатерина Константиновна, которая, надо сказать, оказалась потрясающе образованной в области юрисдикции. Они даже умудрились немного поспорить в самолёте, игнорируя раздражение Ходорковского. Там же, возвращаясь в родную страну, оппозиционер и рассказал обо всём, что изменилось за время, проведённое Михаилом в СИЗО. История затянулась на долгие три с половиной часа, за которые президентский самолёт пересёк просторы Европы и юго-западной части России. На вопрос о том, знает ли Владимир Владимирович о том, что его любимое создание угнало летучую машину и смоталось немного-немало в Испанию, Алексей ответил просто: — Не знает. А когда узнает, ничего мне не сделает. Забавно скривившись, Навальный подумал пару секунд и добавил: — Ну, почти ничего. Ходорковский с трудом удержался от издевательского смешка — в благие намерения оппозиционера он всё ещё не верил. Многолетнюю привычку не доверять никому, тем более — бывшим врагам, — было просто так не искоренить. Екатерина, сидевшая между ними, толкнула Алхимика локтем в бок. Девушка явно не поняла смысла загадочной фразы, произнесённой их спасителем. А, может, оно было и к лучшему — не стоило осквернять такую чистую голову подобными мыслями. То, что голова была отнюдь не чистой — это уже был другой разговор. И разговор не для троих. Екатерина, впервые столкнувшись со своим кумиром — да, Навального она искренне уважала, вопреки дядиным словам поддерживая позицию оппозиционера, — несколько растерялась и оттого просидела молча почти весь полёт, помимо спора, слушая слова голубоглазого мужчины в тёмной строгой одежде. А рассказал Навальный следующее. ФБК продолжал свою деятельность, являясь теперь некой неофициальной организацией. Если бы кто-то захотел узнать больше, наткнулся бы на твиты о том, что борьба с коррупцией продолжается, посты в Instagram с оповещениями о различных незначительных действиях и язвительные слова журналистов о том, что «контора накрылась». Только не они знали одного — внегласно, тайно, без филиала на виду, существовал и сам Фонд, и его Лидер. Вернее, Лидер был сейчас прямо перед глазами — спускался по сходням, уткнувшись носом в телефон. Отдавал какие-то расположения. А руководил он теперь под новой фамилией. Президентской. Приказы согласовывались между двумя главами государства и ни одна живая душа из числа путинских людей не знала, что под его фамилией скрывались подписи двух людей, повенчанных и навеки поклявшихся друг другу в любви. — Кстати, — оппозиционер облокотился о сходни, ожидая, пока подъедет вызванная машина, — разморозка прошла успешно. — Серьёзно? — Алхимик с абсолютно непроницаемым выражением лица почесал Катю за ухом. Кошка — а это, разумеется, была она, — замурлыкала, подставляя шейку. Алексей озадаченно покосился на собеседника, не понимая, спрашивает ли тот с сарказмом или серьёзно. Но, на всякий случай, ответил: — Да. У врачей, наблюдавших их, возникали сомнения, выйдут ли из анабиоза те, кто был погружён в стазис более пяти лет назад, но всё обошлось. По прогнозам медиков они вскоре смогут вернуться на политическую арену. — М-да, — фыркнул Ходорковский и закатил глаза, — вот и замораживай потом всяких. Чтобы потом какой-нибудь Немцов потом снова возникал с того света. Спасибо. — Немцов? — увлёкшись, мужчины не обратили внимания на Екатерину, которая слушала весь этот пассивно-агрессивный диалог и теперь непонимающе переводила взгляд с Алхимика на Навального. — Да, — недоумевающе пожал плечами Алексей, — а разве твой… Друг не говорил тебе о тех, кто был подвержен экспериментам? — Нет, — девушка демонстративно повернулась к Алхимику и улыбнулась оппозиционеру, — а что он должен был сказать, Алексей Анатольевич? — Ничего. — опередил его Алхимик, с ненавистью глядя на голубоглазого. Госпожа Судьба, глядя на них сверху, от души рассмеялась. Что вы там говорили, Ходорковский? Надеялись, что с вами не случится такой вещи, как ревность? Зря. Очень зря. Махнув пушистым кошачьим хвостом, эта привередливая мадам с интересом уставилась на шахматную доску. Теперь один из королей стоял непозволительно близко к ферзю. Что бы это значило? ***** — Так значит, кровати всё же разные? Подобная фраза, прозвучавшая в почти полной темноте маленькой квартирки, могла бы показаться обыденной и даже забавной, если бы не контекст, в котором она прозвучала. — Ну, что-то вроде того, — хмыкнул Алхимик, обходя их комнату по периметру. Уютно, красиво. Вид из окна — вообще отдельная тема. Сейчас, ближе к утру, уже намечались нечёткие очертания города внизу и его необъятной красоты. Что же тут творится по вечерам — сложно себе представить. — Значит, опасения не оправдались, — Екатерина хмыкнула, усаживаясь на кровать и выпуская кошку из свёртка, к которому пушистая бестия уже привыкла и где сидела абсолютно спокойно. Ходорковский поморщился и потёр переносицу. Спать хотелось неимоверно. Было уже около четырёх утра, может, пол пятого. Питер приветствовал их весенним душистым рассветом, чистым пьянящим воздухом и свободой. Квартира была расположена в одной из высоток, выстроенных в начале этого века. Новой её назвать было нельзя, но и старой — язык не поворачивался. Серо-белые стены, светлые занавески, отделка в нейтральных, но подобранных со вкусом тонах. Жильё им помощник президента подобрал хорошее. Где-то в глубине души Ходорковский хотел бы сказать ему что-то вроде «спасибо», но было уже поздно. А за брошенные в порыве злости перед прощанием слова становилось и вовсе стыдно. Тогда, перед тем, как сесть в машину, бизнесмен внаглую толкнул оппозиционера к сходням самолёта, не давая уйти от разговора, и злобно прошипел: — Зачем тебе это? Зачем помогаешь? Какое тебе дело до меня? Несколько опешив, Навальный хотел было что-то ответить, но замолчал на полуслове. Видя это, Алхимик развернулся и презрительно сообщил, не глядя на Алексея: — Не думай, что я поверю в то, что ты вот так бескорыстно нам помогаешь. Твоя идея «причинить мне добро» — наглое враньё, «герой». Оппозиционер молчал, пытаясь осмыслить сказанное с такой горькой, невиданной прежде яростью. Неужели у Ледяного короля иссякло его благородное, холодное спокойствие? Что было тому причиной? Не светловолосая ли девушка с острым языком и пронзительными глазами, которая сейчас ждала злодея в машине? — Зря ты так, Ходорковский, — пробормотал себе под нос Навальный, стараясь отогнать обиду на этого человека. Бывшим Кардиналом двигал не разум, а ревность и неумение выражать свои чувства, многолетняя привычка держать всё в себе, а потом мучить других, чтобы избавиться от переживаний. «Надеюсь, благодаря Тихомировой… Так ведь её фамилия? Благодаря ней он захочет измениться» — Алексей вздохнул посмотрел на экран телефона, где высветился входящий вызов от любимого человека. «Мне конец» — прыснул он про себя и смахнул вызов вправо, зажимая мобильный плечом для разговора. «Думаю, он и правда изменится» «Он» на данный момент прокручивал в голове их короткий диалог, который не слышала адвокат, и чувствовал себя максимально неловко. Что вообще с ним происходило? Да, намерения любовника президента были не ясны, но он, по крайней мере, предложил им жильё, зарегистрированное на левого человека, и фейковые документы. Это не значило, что Навальный простил Алхимика за содеянное с ним. Но он, повинуясь своим принципам, давал врагу некую передышку, уравнивая их шансы. — Я в душ, ладно? — Екатерина первая высказала общую мысль: пора было привести себя в порядок и ложиться спать. — Да, конечно, — мужчина с трудом оторвался от своих мыслей и вернулся к изначальной теме разговора. Кроватей и правда было две. Отделённые чем-то наподобие зонирования пространства, они были расставлены так, что видеть спящего на другой постели человека можно было только частично. Было даже немного обидно. В такси бизнесмен и его адвокат позволили себе несколько шуточек на эту тему. В принципе история была стара, как мир. Этим нехитрым сюжетом не брезговали фильмы, сериалы, книги. Новая квартира. Одна кровать и двое людей. Но тут — может, и правда к счастью, — в фантазии вклинивалась суровая реальность. И кроватей, удобства ради, было две. Кошка спрыгнула с кровати, и, повертев головой, направилась следом за девушкой в ванную. Мужчина посмотрел ей вслед и усмехнулся. Прошёл по комнате, задёрнув шторы, закрывающие летний балкон. Спать, видимо, придётся в одежде, а насущные вопросы решать с утра. В душ он тоже пойдёт с утра пораньше. Сейчас всё, что хотелось — это лечь и вырубиться. Скрипнула дверь, и, в клубах пара, как будто из самого пекла вышла Тихомирова, со смехом неся перед собой мокрую кошку. — Эта дурашка решила, видимо, попить из ванной и свалилась туда, — девушка прыснула, с трудом закончив предложение. Создание из семейства кошачьих вывернулось из рук и недовольно убежало под кровать. Видимо, там же и решило остаться. Ну а что? Хватит сегодня с пушистой Кати смены дислокации. Однако, на обиженную кошку никто не обратил внимания. Ходорковский, не отрываясь, смотрел на адвоката, которая, скрестив ноги, сидела на кровати и растирала полотенцем влажные волосы. Сердце стучало непозволительно громко. Какая… Красивая. И такая притягательная. С растрепавшейся причёской, в рубашке и джинсах, улыбающаяся чему-то своему. К ней хотелось прикоснуться. Прижать к себе. Возникало даже неосознанное желание причинить ей боль. Только бы не была такой сексуальной. Нечестно, вашу мать, люди такими не бывают… А она была. Алхимик уткнулся лицом в подушку, накрывшись одеялом, и беззвучно заржал. Господи, старый идиот, что с тобой творится? Любовь себе нашёл. Катю. Катюшу. Катерину. Но даже смех, а затем и пришедшая следом тоска не погасила этого пламени под кожей. Жар разливался по бёдрам, мучительно пульсируя внизу живота. Оставалось только пытаться уснуть или не думать ни о чём. Не думать о мягких волосах под пальцами и тонких запястьях. Не думать о том, как вдавил бы эти запястья в постель, не давая пошевелить руками и нависая над девушкой. Забыть. Забыть, как страшный сон. Она тебе не пара, Ходор. Смотри на мир реалистичнее. ***** Сон ему снился нелепый, цветной и с яркими вспышками белого света на протяжении всего сновидения. Открыв глаза, мужчина ещё долго не мог понять, где он находится, и закончился ли этот цветастый кошмар. Солнце ложилось на подушку, протянувшись через всю комнату белой полосой и особенно контрастируя с оставшейся в тени серой частью помещения. На спину с размаху приземлилось что-то тяжёлое, отчего Михаил резко выдохнул и чуть не свалился с кровати. На поверку «что-то» оказалось кошкой Катей, которая почему-то посчитала, что утренний тыгдык по многострадальной спине бизнесмена — лучшая идея из всех возможных. Согнав животное, Алхимик ещё некоторое время сидел на кровати, приходя в себя. В голове всё перемешалось — адвокат Екатерина Тихомирова, перелёт туда и обратно (в качестве хоббита тоже выступала кошка), арест, испанская тюрьма и попытки поговорить с носителями языка, Навальный, Питер… Конечно. Они были в Петербурге. С балкона донеслось то ли мурлыканье, то ли пение, по которому можно было безошибочно определить его юную спутницу. Ходорковский зажмурился, прогоняя неуместное смущение, — просто выйди и поздоровайся, мать твою, — и поднялся на ноги. Увидеться с той, которая, уже без всякого сомнения, вызывала у него такие сильные чувства, было бы, наверное, очень сложно. Не спасало даже попытка убедить себя в том, что мыслей она читать не умеет. Катя, Катерина… Такая желанная и невозможная. Вот она. Стоит в махровых тапочках, в расстёгнутой на верхнюю пуговицу рубашке. И как ей не холодно? Волосы со сна кажутся в два раза больше, глаза блестят в тон чистому дневному небу. Часы, стоящие на подоконнике, показывают двенадцать дня. Девушка обернулась, ощутив хлынувший с балкона поток воздуха. Оперлась спиной на перила, задумчиво уставившись прямо ему в глаза. Прямо в душу, этим золотисто-голубым теплом. Михаил Борисович замер, переступив порог и не зная, как поступить дальше. Не мог оторвать взгляд от чужого лица. Не предполагал, какие страсти прячутся за миловидным личиком и задумчивой улыбкой. Не знал, что кто-то может считать его таким же привлекательным, какой он считал Тихомирову. И даже не понял, как так получилось. Так, что в один шаг, будто бы оттолкнувшись от перил, девушка встретилась с ним взглядом, ловя в карих глазах отражение собственного желания. Поднялась на цыпочки и склонила его голову к себе, жадно целуя «своего» злодея. Губы у неё мягкие, с каким-то сладковатым привкусом. Тёплые. Сама она — неземная, невесомая, но такая дикая и прижимается с такой страстью, что голову будто простреливает навылет, выбивая окончательно все мысли, стремления, порывы. Только упоительный весенний воздух, жаркий поцелуй и узкая талия под руками. Лишь бы так было вечность. … Вечного не бывает, верно? Алхимик понимал это. Не хотел отпускать, но пришлось. Хотел спросить «зачем?», но не мог. Слишком долго мерещилась ему во сне эта близость. Так что всё, что оставалось — получить максимум от этой шокирующей ситуации. А потом, когда дыхание сбилось окончательно, Екатерина отстранилась с довольной улыбкой и подмигнула Ходорковскому: — Доброе утро.