Разбить ледяное сердце

Где-то внизу шумели деревья, стряхивая с ветвей капли, оставшиеся от прошедшего ночью дождя. Петербург дышал свежестью, хотя припекающее солнышко уже порядком обсушило землю. Двое людей на балконе высотки не отрывали друг от друга глаз. Один взгляд — насмешливый и ласковый, и другой — недоумевающий и жаркий. Как будто сквозь проломившуюся ледяную корку хлынула горячая лава, обжигая и самого хозяина, не привыкшего к таким эмоциям. Алхимик смотрел, не мигая, на подругу и напарницу, которая улыбалась, снова прислонившись к балконной стенке. Слов не находилось. Цензурных — и подавно. Оставалось только смотреть, пытаясь вместить в этом взгляде всё то, что не мог выдать прилипший к нёбу язык. Жарко было. Очень. И хотелось то ли нырнуть обратно, в собственный холодный мир, либо наоборот разломать снежную клетку к чертям — и будь что будет. На глаза неожиданно навернулись слёзы, а в носу защипало. Как будто этот короткий момент, только что пережитый, ранил в самое сердце. Больно было. И главное — не слишком понятно, от чего. Девушка как будто не заметила состояния своего спутника. Смотрела абсолютно беззаботно и счастливо. Он не мог на неё злиться — человеку, не перенёсшему аналогичные с его трудностями проблемы было очень сложно понять, что двигало Ледяным королём и что он чувствовал. А она и правда не понимала. Криво улыбалась чему-то своему, постепенно краснея. Румянец смущения заливал щёки, выдавая сдерживаемые за усмешкой эмоции. Это было… Потрясающе. Её опасения не оправдались, а чувства были взаимны. Почему? Почему дядя велел опасаться этого человека? Алхимик не был опасен. Для неё — нет. Трагичный антагонист со сложной судьбой. (А, как мы помним, судьба всё же была обнаружена где-то далеко путём проб и ошибок) Нет, это не оправдывало его поступки, но внушало некое к нему понимание. Этого для юного девичьего сердца вполне хватало. Весна. Питер. И любовь — что могло быть лучше? Тихомирова чувствовала на себе пристальный взгляд, но не поднимала глаз. Всё же этот поцелуй не был окончательным объяснением всего происходящего между ними, а торопить события ей не хотелось. Пусть всё застынет так, как на старой фотоплёнке — балкон, двое людей и искрящая в воздухе химия — к чёрту зелье амортенции, ей вполне хватало её злодея. Наконец, время как будто отмерло, природа вышла из ступора, который наступил с момента, когда Алхимик и Екатерина отстранились друг от друга. Затикали часы на подоконнике. Девушка, неловко улыбнувшись, выскользнула с балкона мимо бывшего и потенциального то ли врага, то ли любовника. Ощутила спиной провожающий её взгляд, а потом услышала шаги. Развернулась, ожидая чего угодно, но точно не того, что руки будут сжаты в чужих, а её саму толкнут в стену, впрочем, придержав, чтобы не стукнулась головой. Девушка издала жалобный писк, замолчав на полуслове. Бездонные, карие глаза оказались слишком близко от неё. Слишком близко, чтобы можно было остаться равнодушной к обладателю этих глаз, который склонился до уровня её роста и смотрел выжидающе, будто изучая добровольную жертву. Биение собственного сердца отдавалось в висках, когда адвокат попробовала пошевелить руками. Из таких тисков ей было, разумеется, не выбраться. Можно было просто вывернуться, ударив спутника по колену, как проделывала множество раз, благополучно уходя от слишком настойчивых воздыхателей — что поделать, жизнь девушки в нашем мире полна трудностей, — но только… Стоило ли оно того? «Её» злодей склонил голову на бок, давая ей несколько секунд на раздумья. Это была игра. Красивая, будоражащая воображение, но игра. Что-то тёплое разлилось в груди от понимания того, насколько предупредителен был с ней этот человек. Мягко, хоть и немного холодно — Господи, это слово теперь настойчиво ассоциациировалось только с Ходорковским, — он интересовался её предпочтениями в игре. Екатерина прикрыла глаза, чувствуя мурашки по спине от неизвестности. Ощутила, как ослабилась хватка, больше не рискуя оставить на тонкой коже следы от захвата. Горячее дыхание мужчины опалило шею и подбородок, а потом последовал осторожный поцелуй в уголок рта. Он как будто изучал реакцию девушки, любовался её ожиданием неизвестного. А сама Тихомирова не думала ни о чём подобном. Немного непривычно ощущались такие ласковые прикосновения. Пусть это было только начало, пусть и нельзя было судить по одному проявлению нежности обо всех предпочтениях злодея, нетерпеливая натура готова была на гораздо большее. Кусать губы, вкус которых до сих пор оставался на языке, обвить бёдра ногами и положить руки на плечи. Быстрее, получить своё. Чистый, нетерпеливый и жадный огонь. Эти двое определённо друг друга стоили. Но Судьба, эта скептически настроенная дама, явно хотела поразвлечься в этот тёплый весенний день. Звонок мобильного устройства разорвал тишину помещения, произведя действие равносильное небольшому взрыву. Но куда более гнетущее. Екатерина, открыв глаза, с трудом подавила вздох и протянула руку к мобильному. Алхимик, стиснув зубы, издал глухой рык, в который смог вместить всё мучение долгого ожидания этой минуты и понятное девушке разочарование. Новый номер был известен только одному человеку — самому Навальному, предоставившему симку. Значит, всего лишь пустяк — ошибся кто-то номером, не критично. Я уже говорила, что Судьба — дама с причудами? Видимо, говорила. Неписанному закону подлости «самое противное происходит в самый неподходящий момент», видимо, в этот день следовала и она. На дисплее мобильника высветился с детства вызубренный номер дяди. Адвокат подавилась удивлённым вздохом. Подобное стечение обстоятельств с трудом укладывалось в голове. Но звонок явно был не оптической иллюзией, не галлюцинацией, и даже сбоем в системе он не был. А когда трубку не подняли спустя некоторое время, экран погас на несколько секунд, а потом снова завибрировал, светясь двумя кнопками — принять или отклонить вызов. Тихомирова дрожащими пальцами смахнула вправо и поднесла трубку к уху. Что бы там ни было, если Алексей Анатольевич дал её номер дядюшке, ничего хорошего ждать не приходилось. — Алло? — тихий женский голос на том конце провода заставил журналиста отставить недопитый стакан с валерьянкой и набрать в грудь побольше воздуха. — Ка-тя! — Тихомирова едва не уронила трубку обратно на кровать, — Катя, где тебя носит?! Голос явно принадлежал горячо любимому Владимиру Рудольфовичу, не слишком довольному положением вещей. Очень, скажем так, НЕ довольному. — Привет… — девушка зажмурилась, как нашкодивший котёнок. Умом она прекрасно понимала, что если её сейчас «убьют», то на это, по крайней мере, будут причины. Да, она прекрасно всё знала. Да, потеряла симку. Да, забыла позвонить, когда купила новую. Откуда она знает Навального? Что ж… Пересеклись случайно. А то, что в Испании — ну так на то он и оппозиционер, везде бывает, всё знает. А почему врёт и не краснеет? Ну, так, дядя. Девушка она взрослая. Пора бы краснеть от менее прозаичных вещей. Всё это, разве что, кроме последней строчки, было высказано в трубку дядюшке, не слушая угрозы посадить всех, а её запереть дома. Можно подумать, юную политическую преступницу — а иначе в свете последних событий её назвать было трудно, — можно было этим напугать. Ей и так предстояло жить в одной квартире и постоянно находиться рядом с человеком, которого она в каком-то смысле боялась больше, чем дядю. На этом моменте рассказа девушка прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнего, но было поздно. — В смысле — живёшь с кем-то?! — Повысил голос едва начавший успокаиваться Соловьёв, — И с кем же, позволь спросить? — Да так… — Екатерина скосила глаза на Алхимика, который сейчас внимательно слушал обрывки разговора и гладил кошку, пригревшуюся у него на коленях. — Что значит «так»? — грозный тон в трубке быстро вернул девушку с небес на землю, заставив вспомнить о том, что от дотошных дядюшкиных ушей нельзя было скрыть вообще ничего. — То и значит, что я уже взрослая! — восстала та, но короткая попытка оборвать разговор закончилась, не начавшись. -… Я сейчас же лечу в Петербург, — пообещал угрожающий голос, — чтобы через час встречала меня на площади, около парка. Если тебя там не будет — найду того, кто отследит номер и приеду прямо к твоему дому. Я не посмотрю на то, что тебе двадцать пять, моя дорогая. — Это уже угроза… — сделала слабую попытку протестовать девушка, но Соловьёв шикнул на неё и зловеще предупредил: -… На площади у парка. Ты и так потрепала мне нервы. Если тебя там не будет — пеняй на себя. — Но дядя, — Катя вышла на знакомый нам уже балкон и недовольно свесилась вниз, — Это Питер! Тут каждый квадратный метр — либо парк, либо площадь… Телефон запиликал, оповещая о завершении вызова. Девушка мрачно чертыхнулась и вернулась в комнату, громко сообщив в пустоту: — И вот так всегда! Пойди туда, не знаю, куда. Принеси то, не знаю, что. «А если ты не придёшь, твою голову принесут на блюдечке» — ласково подсказало второе «я». Оно, к сожалению, говорило правду. Адвокат, пощёлкав пальцами в воздухе, отправилась собираться — перед Владимиром Рудольфовичем она и правда чувствовала немалую вину. Пропала на несколько недель — только сейчас она с ужасом обнаружила, что телефон показывал третье апреля, — оказалась в сводке криминальной хроники, побывала в Европе и даже не привезла магнитик. Ужасная, отвратительная женщина! — Не боишься? — пока она собиралась, мужчина молча просидел на кровати, обдумывая свалившуюся на него информацию, и только теперь показался в коридоре. Опёрся плечом о стену с самым безразличным видом, на который только был способен. -… Будь осторожно. Нас не просто так сюда поселили. Вдали ото всех. «Да, видимо, из-за того, что Навальный хотел моей смерти» — простонала про себя девушка. Терпеть рядом с собой этого «идеального антагониста» было выше её сил. — Маску надену, — парировала она и вежливо улыбнулась, заметив, как дрогнули губы собеседника. Их взгляды на несколько мгновений встретились. Тихомирова довольно отвернулась, уловив ярость в карих тёплых глазах. Да. Именно то, что нужно. Алхимик ненавидел её официальный тон. Может быть, узнавал самого себя, а, может, просто терял контроль. Хотел живых эмоций — а получал вежливость, хотел всего человека, себе, целиком — и злился, когда с ним играли. Непостижимый человек. Адвокат затворила за собой дверь. Это была их особая, ни на что не похожая игра. Кто кого? ***** В пустой квартире стало как-то неожиданно пусто и одиноко. Странное, доселе незнакомое чувство. Ходорковский поморщился, пытаясь прогнать это ощущение тоски. Что это вообще значило? Раньше он мог неделями оставаться в одиночестве. Или, по крайней мере, один своём огромном доме, за городом, в лаборатории. Где угодно. Так с какого же чёрта сейчас ему как будто душу выгрызали по частям?.. Ему стало одиноко без одного человека. И этот человек опять от него скрылся, опять сбежал, сломав все ментальные границы, попав прямо в душу. Дурацкая девчонка. Мужчина бессильно сжал кулаки, бродя по комнате, как зверь в клетке. Неожиданно о ногу что-то ткнулось, заставив остановиться. Опустив взгляд Алхимик увидел кошку, которая тёрлась о ноги, явно прося о чём-то. Нахмурив брови, бизнесмен опустился на колени рядом с животным, с интересом глядя на неё. Катя мяукнула, явно успев проголодаться за время перелётов и эту ночь. Голодные котьи глаза просили накормить их обладательницу, которая, оперевшись передними лапками на колени Алхимика, призывно мяукнула. Тот задумчиво почесал кошку за ухом. Вообще идея была правильная. Еда и вещи первой необходимости нужна была не только кошке. Прихватив запасные ключи, Михаил Борисович завернулся в плащ и затягивал шнурки ботинок, когда на многострадальную спину что-то приземлилось. Ходорковский вздрогнул от неожиданности и услышал призывное скрипучее «мяу» над ухом. Подниматься пришлось осторожно, потому что попытки снять с себя или заставить спрыгнуть самой кошку не увенчались успехом. А слезать удивительное создание не захотело и потом. Вцепилась кошка Катя когтями намертво и начинала истошно мяукать, когда пытались снять снова. Так что пришлось так и идти в магазин — мужчина в надвинутых на самые глаза маске и кепке, и чёрная кошка, сидящая у него на плече. Михаил долго ругался, — сначала вслух, потом пришлось про себя, когда вышел на улицу — эффект, производимый мрачноватого персонажа, словно выходца из старой сказки, был невероятен. А впрочем, Катя сидела спокойно всё это время, не выпускала когти и не пыталась убежать. Так что вскоре и Алхимик привык к странному соседству, перестав обращать на него внимание. А тем временем, за полтора десятка кварталов отсюда, по старому парку шли пожилой мужчина и молодая девушка, на вид чем-то напоминающие отца и дочь. Старший шёл неспешно, недовольно поглядывая на спутницу, которая с трудом усмиряла шаг и искренне изображала раскаяние. Соловьёв не мог сердиться на племянницу. Нет, не так. Сердиться — разумеется, сердился. Только выразить этого не мог, боясь обидеть своего «бесёнка». Он был слишком рад тому, что Катюша была жива, здорова и даже, кажется, счастлива. Сначала, следовали длинные объятия — минуты на три, плавно переросшие за то, что девушку ухватили за ухо, как в детстве, и сообщили, какая она ужасная дочь и племянница. Фраза «я знаю, извини» не сработала, и потому пришлось сейчас слушать долгую тираду о том, насколько опасно столь юной девушке общаться с оппозиционером и зачинщиком суматохи. Любимый дядя долго не верил, что Навальный лишь помог ей, вытащив из опасной ситуации, и наконец тот со скрипом согласился, что они не тайные любовники, а просто хорошие знакомые. Для ускорения убеждения девушку так и подмывало показать фотографию-реликвию, бережно перенесенную уже дома на защищённый жёсткий и виртуальный диски. Однако сдержалась, ибо даже не учитывая юридическую составляющую подобного рода фотографий поступок был неэтичным. И вот теперь, идя по залитому солнечными лучами парку, она рассказывала о своих реальных приключениях, умолчав, конечно, о химическо-духовной составляющей этого приключения. — Ты же понимаешь, как это опасно? — в сотый, наверное, раз поинтересовался у неё родственник, заботливо поправляя девушке сьехавший шарф. — Понимаю… — в опять-таки сотый раз ответила ему племянница, виновато заглядывая в глаза. — Ладно, забыли, — в этот раз всё же принял грустный взгляд за извинение, — А теперь ответь, пожалуйста, на главный вопрос. Тихомирова кивнула, мысленно придумывая ответ, а Владимир Рудольфович испытующе посмотрел на неё: — Кто тот самый человек, с которым ты сейчас живёшь? Как так получилось, что стоило тебе сбежать из лап Алхимика, и вот ты уже нашла себе кого-то? «Это уже два вопроса» — хотела пошутить про себя Екатерина, но промолчала под тяжёлым взглядом дядюшки. Шуточки сейчас были не слишком уместны. Девушка комок в горле, понимая, что придётся говорить правду. Соловьёв за время вращения в среде журналистики научился не только виртуозно врать самому, но и отличать чужую ложь. А потому, набравшись смелости, девушка начала запинающимся голосом: -… Понимаешь… С того момента, как меня силой привезли в лабораторию, многое изменилось… — она замолчала, подбирая слова и пытаясь подавить абсолютно иррациональное чувство страха, возникшее из неоткуда. Впрочем, небезосновательное: Владимир Соловьёв обладал всеми средствами для того, чтобы иметь возможность окончательно разрушить только начавшую устаканиваться ситуацию, либо вернуть их туда же, откуда они начинали. С побегов, общей известности, тюрьмы. Екатерина даже криво усмехнулась. «Мы». Она и Ходорковский. Забавное словечко. Ещё бы распробовать его на вкус, понять, чего ждать от «мы» с этим человеком. -… Говори, — мягко подтолкнул племянницу мужчина, видя, что та не решается рассказать что-то, по-видимому, для неё очень важное. И, как в тот раз, когда она только-только взяла дело о загадочном преступнике, Тихомирова зажмурилась и выпалила: — Я ни от кого не сбегала. Человек, с которым я живу, и есть Алхимик. ***** Пустая квартира погрязла в полутьме, и только приоткрытая балконная дверь создавала некий поток воздуха. Шторы покачивались, следуя за этим потоком. Чёрная кошка, устроившись на подоконнике, периодически бросала взгляды на сидящего на кровати мужчину, который мрачно уставился куда-то вникуда. Спустя несколько секунд он поднял руку, прикоснувшись к немного ноющей челюсти, поморщился и встал, проходя по периметру помещения. Возможно, синяк останется. Кошка следила за ним, не мешая вспоминать события сегодняшнего дня. Сытая, вдоволь навалявшаяся на обеих кроватях мурлыка и не предполагала, что довелось пережить её хозяевам буквально несколько часов назад. Впрочем, общее название свалившемуся на них пиздецу дать было довольно легко — Соловьёв. Именно противный журналист, появившись там, куда его никто не звал, поставил всё с ног на голову, да ещё и гордился собой. Ходорковский закатил глаза, отнимая ладонь от саднящего места удара. Что-что, а рука у журналиста была крепкая. К счастью, от второго удара ему удалось увернуться, а потом и вовсе перехватить руку политического противника. Прошипеть, глядя в глаза: — Успокойся, тут люди, вообще-то. Видимо, тому на тот момент было плевать, поэтому, не отойди Алхимик на пару шагов назад, получил бы ещё раз. Собственно, началось всё именно с удара, который последовал вместо приветствия. Сейчас журналист нервно оглядывался по сторонам, скрипя зубами. Мимо проходили несколько удивлённые люди, хотя никто, вроде, их пока не узнал. Владимир Рудольфович, чуть отойдя от первого желания «убить мерзавца на месте», понял, что подобный скандал в первую очередь сказался бы на нём самом и на известности Кати. И потому, скрепя сердце, отказался от этой идеи. Ему ещё предстояло разобраться с тем, как помочь любимой племяннице, попавшей в лапы этого отвратительного злодея — по крайней мере, так он эту ситуацию воспринимал. Разный возраст. Разный круг общения. Разное… Да, чёрт возьми, абсолютно всё у них было разное! Просто его заклятый враг решил отомстить ему и помучить впечатлительную девушку, которая поверила его сказочкам. Логично же? Разумеется, логично. Они остановились где-то на краю большой площади, коих в Петербурге и правда было много — живописный город, что тут скажешь, — и испытующе глядели друг на друга с затаённой злобой. — Ну? — Соловьёв, всё ещё жалея о невозможности «съездить» своему врагу по лицу, скрестил руки на груди. — Зачем она тебе нужна? Он с трудом удержался от слова «подонок», но недосказанный смысл был настолько прозрачен, что Ходорковский только фыркнул мысленно: «ты не лучше». — А тебе не ясно? — Он умудрялся сохранить высокомерный вид, даже при том, что несколько минут назад не мог опомниться от острого удара в челюсть. — Я люблю её. Видимо, тон, которым была произнесена эта фраза, произвёл на журналиста впечатление. Он удержался от смешка или колкости. Смерил противника тяжёлым взглядом и ответил: — Не ври. Ты не умеешь любить, Алхимик. Тот сдвинул брови, не выражая ничего, кроме усталости и презрения. Владимир помолчал и колко бросил: — Ты даже меня-то не смог полюбить. Собеседник слушал, не произнося ни слова, изредка морщась от боли. -… Ты даже на дружескую-то любовь не способен, — фыркнул Соловьёв с какой-то обидой, — думаешь, я поверю, что ты умеешь любить кого-то как партнёра? Как равного… Равную… Как равную себе? Тот пожал плечами, как бы говоря «не верь — дело твоё», но не опускал твёрдого взгляда, подкрепляющего его слова. Любит. Всем своим холодным сердцем любит. Журналист отвёл глаза и сообщил, уже понимая своё поражение: — Мне плевать, любишь или нет. Мы были друзьями, Ходор. — «Нет, не были» — подсказали подсознание, но Владимир Рудольфович прогнал обидные мысли. Что было, то прошло. — Я знаю, на что ты способен. Ставь девчонку в покое. Тогда дам тебе уйти, заберу Катю и забудем то, что между нами было. Навсегда. — Она взрослый человек, — вскинул голову Алхимик, в глазах которого мелькнула какая-то затравленная злоба, страх потерять эту девушку. — Её нельзя просто взять и увести. — И поэтому я предлагаю, чтобы ты ушёл сам. — Пояснил Соловьёв, давая понять, что это его окончательное решение. — Есть… Встречное предложение. — Ходорковский сверлил его взглядом, отчаянно желая, чтобы это всё поскорее закончилось. Вернуться домой, к Кате… К обеим — к кошке и к девушке с кошачьим характером, — и обо всём забыть. -… Екатерина Константиновна остаётся со мной до конца следствия. Она нужна мне, как… Адвокат. — Он встретился глазами с собеседником. Тот молчал несколько мгновений, а потом мрачно выдал: — Идёт. Это, по крайней мере, честнее, чем «люблю не могу». Михаил внутренне дёрнулся, как от удара, но проглотил обидные слова. После всего, что он натворил в прошлом, Владимир имел полное право не верить ему. — Только не капай ей на мозги своей псевдо-любовью, — колко посоветовал на прощание журналист, — узнаю, что что-то с ней сделал — убью. И он, видимо, имел ввиду не фигуральное выражение. Бродя по пустым помещениям Ходорковский хмуро фыркнул про себя: «Угораздило же влюбиться в девушку, у которой вместо поехавшего отца — не менее поехавший дядя. Час от часу не легче.» Как там в молодёжной песенке? «Лучше бати — только дед.» Вот это был как раз тот случай. В замке щёлкнул ключ, поворачиваясь, и дверь приоткрылась. Девушка, возникшая в сумерках на пороге, лучилась счастьем и весело помахала Михаилу рукой: — Привет. Всё вроде нормально было… Это ещё что. Тихомирова чуть не выронила сумку, увидев тёмное пятно на лице Алхимика. Сбросила обувь и в одних носках, неслышно ступая, подошла к нему. Тихая, гибкая. Кошка. Дикая, весёлая кошка. Тот молчал, видимо, не желая обсуждать причину появления гематомы. Екатерине об этом было знать ни к чему. Зачем было ещё больше расстраивать девушку, которая и так вся на нервах последнее время? Но её ладонь от своего лица не убрал. Даже улыбнулся, подаваясь ласковым прикосновениям. А после перехватил эту самую руку и отвёл в сторону, шагнув ближе. Девушка с трудом смогла сдержать странный то ли вздох, то ли тихий стон, видя, как темнеют глаза Ледяного короля, а на его губах появляется коварная усмешка. Кажется, теперь до неё в полной мере дошло, от чего её предостерегал дядюшка. Этот снежный холод и самое жаркое пекло в одном человеке, которое не отпустит никого, сколько-нибудь полюбившегося этому человеку. Одни. И, видимо, ещё не один день проживут тут одни. Тихомирова сглотнула, поднимая голову и глядя прямо в глаза своему наваждению и кошмару. Всё, конец. Решила, что выиграла, не зная до конца, каков её противник. Теперь ей было уже никуда не деться.