Разбить ледяное сердце

Вечерняя темнота наползала на город, скрывая его загадочной пеленой. За задвинутыми занавесками продолжалась семейная жизнь петербуржцев, и, если присмотреться, можно было увидеть силуэты самих людей. Их жизни не разрывали противоречия. Они не бежали, не прятались. Там жили такие же семьи, как и по всему миру. Так же, как и у других, у них в этот достаточно поздний час горел в окнах тёплый жёлтый свет, а домочадцы собирались все вместе, чтобы обсудить прошедший день. Но только не в этой квартире. Тут, на предпоследнем этаже достаточно старой высотки, не горел ни единый огонёк, за исключением двух больших кошачьих глаз. Они следили из темноты за этими странными созданиями — людьми — чьи отношения были очень далеки от семейных. Тихо колыхались занавески у приоткрытой балконной двери. Молчаливое наслаждение друг другом. В сумерках были видны лишь общие кадры, нечёткие линии, но даже этого было достаточно, чтобы понять — им не до окружающего мира. Девушка, подаваясь нежности своего любовника, обнимала его за шею, целуя искусанные губы. Если бы кто-то ещё совсем недавно предположил такой исход в их непростых взаимоотношениях, она бы просто рассмеялась ему в лицо. Однако сейчас ей было не до смеха. … Несколько дней они нарочито избегали друг друга, стараясь игнорировать растущее напряжение. «Нельзя бегать вечно» — услужливо шептало подсознание. «А нам похуй,» — нагло отвечало ему смущение и заставляло путаться в словах, а оттого — стараться ещё меньше контактировать с объектом страсти. По крайней мере, так было у Тихомировой. Её затянуло в этот омут, и обратно было никак. Да, наверное, и не нужно было. … Эти взгляды, улыбка и задорный смех. А затем почему-то — молчание и отстранённость от всего происходящего. Вот что в ней было такого? Особенного. Видимо, и правда было что-то, раз Ходорковский так упорно отказывался это признать. Раз сводило сладкой судорогой пальцы от случайного прикосновения руки, раз перехватывало дыхание и ночью приходилось долго лежать без сна, неподвижным взглядом уставившись на женскую фигуру на соседней кровати. И оттого несколько раз, поднимаясь среди ночи, Алхимик даже садился на постели или уходил в ванную, где долго держал руки под холодной водой. Она как будто отрезвляла, возвращала в привычный, холодный мир, где не было этих чувств. Таких сильных, что видеть отчуждённость Екатерины было подобно тому, как если бы раз за разом ломали кости — одну за другой. А ещё при виде неё теплело где-то внутри и голова становилась тяжёлой, как от алкоголя. Это состояние напоминало ему солнечный удар. Головокружение, скачки температуры — только вот градусник показал бы ровные 36.6 — и абсолютная апатия ко всему, кроме неё. Воистину, он влюбился как идиот. Солнышко медленно, но верно растапливало ледяную кору. Если бы он знал, что отстранённость Тихомировой свидетельствовала не о неприязни или сожалении, а скорее о вспыхнувших ещё сильнее чувствах — что бы на это сказал? … Ничего. Молчал, вжимая не сопротивлявшуюся девушку в светлый матрас, сцепив зубы и не в силах наглядеться на её красоту. На разметавшиеся по простыне крупные светлые кудри, на блестящие жадные глаза и нервную, почти маниакальную улыбку. Мало было. Мало прикосновений, жадных поцелуев, переплетённых пальцев. Хотелось остановить время на этой самой секунде и растянуть эти ощущения на долгие годы. И если бы маховик времени и вправду существовал, можно было бы проследить за тем, с чего начался этот мгогообещающий вечер. ***** Запах странноватого напитка разливался по комнате, даря иллюзию ненормальности обстановки в целом и этого вечера в частности. Ходорковский с интересом проследил взглядом за девушкой, которая, подперев рукой подбородок, сосредоточенно читала что-то на ноутбуке. Кухонный стол силами юного адвоката больше напоминал сейчас регистратуру какого-нибудь элитного отеля. Ну не могла его Катя без работы. Сидела часами, запивая усталость литрами приторно пахнущего напитка, который только отдалённо напоминал кофе. Откуда только деятельная натура находила в себе силы просматривать материалы былых лет, за неимением иной практики пытаясь самостоятельно их решить? Он не знал. Мог только, затаив дыхание, смотреть на занятую работой девушку. Чертовски красивую и желанную девушку. Все чувства Ледяного короля в её присутствии обострялись, а остатки контроля улетали в бездну следом за попытками не думать о ней. Как компас близ магнитного полюса. Как наркоман под дозой. Почему-то, его состояние всегда можно было охарактеризовать лишь чем-то, что было само по себе неправильным. Да и их союз был таким — неправильным. Огонь и лёд. Тьма и свет. Фриз и его Нора. Кошка, не интересуясь постановлениями суда и чужой работой, развалилась на бумагах, покрывающих столешницу, как бы показывая своё превосходство над всем мирским. … Хотела бы она иметь такое же высокомерно-безразличное отношение ко всему сущему. А ещё лучше — к одному человеку из весьма значимой составляющей её вселенной. Настоящее ведь можно назвать какой-то составляющей? Понять Алхимика было выше её сил. А ещё сложнее было понять себя. Что вообще между ними было? Страсть, привязанность впридачу к пережитым вместе событиям? Или куда более значимые чувства? Тысячу очков факультету, что назовёт истинную причину, мать вашу. Она любила бывшего Кардинала. В этом было стыдно признаться, а ещё сложнее — сказать это вслух, но девушка крепко влюбилась в человека с тёмным прошлым и светлыми глазами. Замечала пристальные взгляды, бросаемые совершенно открыто. Он никогда не прятался, когда его ловили на подобном. Спокойно отводил глаза, ни единым жестом не показывая, как стучит сердце. Они сидели на уютной кухне — каждый в своих мыслях, каждый, мечтая разделить с другим свои сокровенные желания. Тихо мурлыкала кошка, покачивая хвостом и порой выпуская и втягивая когти, забавно шуршавшие о бумагу. Ноги у Екатерины затекли от одного и того же положения, глаза устали от бесконечного чтения заметок. За окном стремительно темнело, оставляя единственным освещённым пространством светло-зелёную лампу над столом. Девушка скосила глаза на неподвижно застывшего на своём месте злодея, втайне надеясь поймать ответный взгляд. Тот не смотрел на неё, нарочито отчётливо отвернувшись к окну. Со стола соскользнул лист, сброшенный кошачьим хвостом и адвокат со вздохом проводила его взглядом. Пора было заканчивать ночные посиделки, отправляясь обратно — спать и ещё раз спать. Новых впечатлений от жизни, читая об убийствах с особой жестокостью, она уже получила. Звук отодвинутого стула нарушил целостность густой тишины, заполнявшей кухню. Девушка потянулась, вставая из-за стола и потрепала пушистую Катю по голове, вызывая мурчание, исходящее из самой груди чёрной кошки. Алхимик на секунду улыбнулся, как будто почувствовал, не оборачиваясь, на себе чужой взгляд. Девушка переступила с ноги на ногу, перебирая листы бумаги. Лампочка подсвечивала волосы, которые сейчас играли золотым пламенем. Сколько вечеров они так провели? А сколько невысказанного накопилось за это время? Не сосчитать. Нужно было выяснить этот вопрос — и, если можно, именно сейчас. Узнать, что чувствует к ней человек с холодным сердцем. Не жалеет ли о своём порыве. Девушка заправила за ухо выбившуюся прядь волос и задумчиво прищурилась. Нагнулась, поднимая лист и погрузившись в свои мысли. Закрыла ноутбук, выключив питание. Подошла, к окну и распахнула створку, впуская в комнату поток свежего ночного воздуха. Ветерок затрепетал в листочках несчастного цветка, на удивление не съеденного кошкой — Катя и свежие витамины были отдельной темой для разговора. Ходорковский немного наклонил голову, по-прежнему изображая увлечение раскрытой книгой. Выглядело бы правдоподобнее, если бы книгу он не держал вверх ногами, не удосужившись хоть раз взглянуть на текст. Забавная ситуация. Так бы и просидел, невидящим взглядом уткнувшись в номер страницы, которая по логике вещей должна была располагаться снизу, если бы не остро отточенный карандаш, который лёг на разворот. Пришлось поднять голову, опуская книгу по велению письменной принадлежности и девушки, которая зажала её между средним и указательным пальцами. Рука адвоката подрагивала, свидетельствуя о волнении последней. — Можно тебя на минутку? Фраза получилась какой-то жалкой, пустой и очень формальной. Ну не могли простые человеческие слова передать то, что хотела бы сказать ему Катя. «Можно тебя навсегда?» — вот так вопрос прозвучал бы правильнее. Но она была просто девушкой без суперспособностей вроде «признаться первой любимому человеку, не боясь осуждения». Михаил Борисович поднялся с кресла, закрыв книгу и с интересом приподнял брови: — Что-то случилось? По делу или просто? Тихомирова покачала головой, прикусив нижнюю губу и пытаясь содрать с неё кожицу. Вредная привычка, подкреплённая постоянным стрессом. — Просто поговорить? Та кивнула. Ледяной король нервно дёрнул рукой, показывая, что не имеет ничего против. — Тогда, может, хотя бы в комнату пройдёшь? Девушка всё так же молча кивнула. Что вообще было с ней, с её организмом? Как будто голосовые связки перерезали ржавым скальпелем, оставив возможность только на тихие почти бессвязные слова. Хоть бы это скорее закончилось. А в комнате, не включая света, адвокат развернулась и удержала дверь, кладя ладонь на ручку. Ходорковский остановился на пороге, смерив девушку вопрошающим взглядом. В ореховых глазах отражалось отчётливое: «Говори». … Если бы кто-то мог разгадать, что было на душе у этой удивительной девушки! Когда она попросила его о разговоре, в голове невольно возникли самые причудливые и даже страшные причины такой формальности. Главное, чтобы с ней и её окружением всё было в порядке. Да, чёрт возьми, как-то так вышло, что состояние этого одного-единственного человека он стал ставить выше всего на свете. Даже немного изменился колючий характер — с оговоркой: лишь по отношению к Кате. Всё бы отдал за эти голубые глаза. Всё, что когда-то было дорого. Ещё и улыбалась она как-то не так, как все. Немного нервно, язвительно и при этом доброжелательно. Собственный голос резанул слух и показался лающим и хриплым: — У тебя, вроде, разговор ко мне. Под рёбрами разливается тепло. Тяжёлое напряжение витает в воздухе. Видя, что девушка молчит, мысленно взвешивая, как он отреагирует на её слова, Алхимик подтолкнул: — Ты хотела спросить… — Нравлюсь тебе? Слова, сорвавшиеся с губ Тихомировой, произвели впечатление взрыва водородной бомбы. Раньше Ходорковский думал, что такая противная, душная тишина бывает только в гробу, но он, видимо, ошибался. И одновременно с тишиной пришло осознание сути этих слов. Нравится. Ли. Она. Ему. Мужчина дёрнулся, скривив губы и не в состоянии ответить словами. Казалось бы, так просто, но посмей при этом взглянуть на неё — и вся решимость мгновенно пропадёт, уступив место каких-то колючих мурашек по коже. Посмотреть друг на друга они так и не смогли. По крайней мере — не раньше, чем когда Алхимик осторожно сжал пальцами подбородок адвоката и склонился к ней.Жарко, сладко и до одури прекрасно. Поцелуй призван высказать всё пережитое вместе и вмещает в себя всю ту искрящую химию, что зародилась в них обоих уже давно. Девушка чуть не потеряла равновесие, повиснув на нём. Да уж, охренительная идея им пришла в голову — целоваться прямо на пороге. Хотя, в общем-то, было без разницы. Без разницы где и как. Главное — ближе друг к другу, так, чтобы не было ни одного места, по которому бы не прошлись жадные руки. Так, чтобы с золотистых волос сама-собой соскользнула резинка, и они разметались по постели. Потому что, следуя давнему, разгоравшемуся желанию, мужчина подхватил девушку на руки. Та, застонав сквозь поцелуй, оперлась руками о его плечи, обвивая ногами поясницу. Именно так. Так, как она мечтала и в реальности даже лучше, чем можно было себе представить. Сделав несколько шагов, мужчина опустил её на одну из кроватей, не расцепляя при этом объятий. Сильные руки скользили по спине, будто стараясь сильнее прижать к себе, так, чтобы не могла сопротивляться. Поцелуй пришлось разорвать, ибо воздух в лёгких закончился слишком быстро. В глазах потемнело, грудь порывисто вздымалась, а дыхание было частым и рваным — вдох, резкий выдох и ещё несколько вдохов. Как будто вместе с этим поцелуем разом слетели все настройки и организм работал теперь автономно, прося перезагрузки. В полутьме «её» злодей казался особенно красивым. Словно призван был быть одним целым с непроглядной темнотой. Изящные черты лица становились ещё прекраснее, а хриплый низкий голос просто выбивал почву из-под ног. Пальцы Алхимика подцепили край домашней кофты, потянув ткань наверх. Тихомирова выгнулась, поднимая руки и выпутываясь из утратившей актуальность и всякий смысл одежды. А бывший враг склонился к ней, правой рукой откидывая волосы с шеи. Коснулся губами горячей кожи и слегка прикусил, отчего девушка свела брови, выдыхая что-то невнятное. Что-то среднее между стоном и вздохом. Та в ответ протянула руку к воротнику рубашки, и, найдя шов, расстегнула первую пуговицу. Чужие руки подхватили её под бёдра, усаживая на колени Ледяного короля. Тот усмехнулся, опустив уголок губ, проводя руками по ягодицам и позволяя Екатерине расстегнуть на себе рубашку. Девушка поёрзала на коленях любовника, вызывая у него недовольный рык. Слишком мало ему было власти над ней, а хотелось подчинить себе полностью. Чтобы сорвала голос, чтобы не могла пошевелиться и просила большего. Михаил притянул к себе адвоката, кладя ладонь на затылок девушки. Не давая отстраниться, целовал с такой голодной страстью, что захватывало дух. Кусал губы юной любовницы, а потом, как бы извиняясь, скользил языком по месту укусов. Мягко сжимал в руке густые волосы, проводя кончиками пальцев по голове и шее Тихомировой. Та с удовольствием отвечала на ласки, обнимая Ходорковского и плотнее прижимаясь бёдрами. Чувствовала, как покалывает кожу, как грубая ткань джинсов только раздражает, мешая сосредоточиться. Возбуждение становилось всё более острым, а тело просило этих умелых прикосновений любимых рук. Всё тело стало как будто сплошным клубком нервов. В промежности становилось влажно и нижнее бельё давно промокло, доставляя ощутимый дискомфорт. Что вообще с ней творилось? Никогда ещё она не таяла так быстро от ласк, никогда не готова была кому-то подчиняться. Что, Господи боже, творит с ней этот человек? Стремясь облегчить свои страдания, Екатерина обвивала ногами чужие бёдра, потираясь о выпуклость в штанах любовника, вырывая у него из груди рычащий стон. Ей всё сишком медленно, слишком мало его прикосновений. И его самого — тоже мало. Поцелуи опускаются к груди девушки, а грубые пальцы стягивают с плеч лямки лифчика. Тихомирова откидывает голову назад, позволяя Алхимику вытворять всё, чего душа пожелает. А душа Ходорковского желает её. Здесь, сейчас и именно так — когда она прогибается в спине, хватает его за руку и сама опускает ниже, позволяя коснуться самого сокровенного. Горло мужчины напрягается от довольного рыка. Одной рукой расстёгивает молнию джинсов, а другой обхватывает Тихомирову за талию, удерживая в одной позе. Пальцы скользят по влажной ткани, а зубы легонько прикусывают шею девушки. Пульсирующая венка у основания шеи вызывает желание провести по ней языком. Он, собственно, так и поступает, слыша при этом довольный вздох своей любовницы. Кажется, он задел её чувствительную точку. Девушка поскуливает, пытаясь прижаться к ласкающей её сквозь тонкую ткань ладони. Ходорковский с усмешкой поднял голову, встречаясь глазами с изнывающей от желания Екатериной и двумя пальцами сдвигая бельё в сторону. Такая красивая. И так удивлённо-восторженно застонала, когда её злодей повёл пальцами по кругу, закручивая клубок возбуждения ещё туже. Вызывая дрожь бёдер в попытке двигаться навстречу прикосновениям. Мучительно сладко было, жарко и пошло. Руки девушки опустились на колени Михаила, сквозь грубую материю касаясь ощутимого возбуждения. «Всё, хватит, Господи, просто возьми меня здесь и сейчас, " — если бы Тихомирова могла чётко сформулировать мысль, получилось бы что-то похожее. И, видимо, Алхимик и правда умел читать чужие мысли. Этого до сих пор никто не смог ни доказать, ни опровергнуть. По крайней мере, сейчас он переместил ладони на талию девушки, вызвав тем самым недовольную гримасу на её лице, а затем вдруг толкнул на постель, вжимая руки поверхность кровати, не давая пошевелиться. Закрыл рот девушки грубым поцелуем, приподнимая за бёдра и стягивая с неё джинсы вместе с бельём. В комнате давно уже стало жарко, сам воздух готов был расплавиться от температуры двух тел. Разорвав поцелуй, Михаил Борисович дёрнул ремень на собственных брюках, освобождаясь от одежды. Девушка приподнялась на локтях, нетерпеливым движением головы откидывая растрепавшиеся волосы назад. С интересом и восторгом проследила за тем, как любовник откинул ненужные тряпки в сторону. Обняла его, царапая спину ногтями и всматриваясь в любимые карие глаза. Мужчина навис над ней, одной рукой прижимая к себе за талию, проникая в узкое влажное лоно. Двинулся вперёд, поморщившись от того, что Екатерина укусила его за нижнюю губу от новых, очень острых ощущений. Мучительно медленно и слишком приятно, до мурашек. Горячо, с привкусом железа от прокушенной губы и девичьими бёдрами под руками. Вот оно, миг свершения, мать вашу. Целовать шею, подбородок и ключицы Тихомировой, толкаясь в податливое принимающее тело. Так, чтобы два голоса сливались в один — стоны, рычание, проклятия. Потому что слишком. Для них обоих слишком. Девушка жмурится, чувствует каждый толчок внутри себя, каждую выступающую венку и чужие пальцы, скользящие по клитору и усиливающие удовольствие. Двигается навстречу, выгибаясь на постели и мысленно прося необходимой организму разрядки, потому что нервные центры не в состоянии справиться с таким удовольствием. Постепенное приближение оргазма подобно судороге, снисходящей откуда-то извне, заставляющей до крови расцарапывать спину любовника. А затем приходит наслаждение. Жаркая пульсация, как взрывная волна, сметает всё на своём пути. Из горла вырывается хриплый крик, заглушённый поцелуем. Мужчина с нежностью целует юную любовницу, прогибающуюся навстречу к нему до боли в спине. Сам сжимает зубы от острого удовольствия, стискивает многострадальные запястья Тихомировой. Рычит, кончая, и без сил опускается рядом с тяжело дышащей девушкой. Кажется, это был лучший секс в его жизни. ***** Собственно, на этом бы и закончилось это очень весёлое приключение, если бы спустя пару минут сонную Екатерину не выдернули бы из дрёмы и не потащили в ванную — приводить себя в порядок. Горячие струи воды, приглушённый свет и мягкие поцелуи, не имеющие ничего общего с пошлостью — только забота и искренняя нежность человека с ледяным сердцем и тёплыми руками. А после «эти двое» уснули на той же кровати, так и не сказав друг другу ни слова. Зачем? Всё и так было ясно. Миром должна править любовь. … Или это только так казалось. Потому что ближе к рассвету, когда весеннее солнце только начинало отбрасывать розоватые всполохи света на дома и играть в стёклах, светловолосая девушка осторожно выбралась из объятий любимого человека и подхватила со стула кое-как брошенную туда одежду. В голубых с золотым глазах промелькнуло сожаление и нерешительность, но потом адвокат всё же пересилила себя. Долго смотрела на спящего Алхимика, а после склонилась, целуя на прощание. Кошка, проспавшая всю эту ночь на холодильнике на кухне, спрыгнула на пол, заслышав тихие шаги хозяйки. Девушка потрепала зверушку по ушам, вызвав недовольный «мявк» и грустно пробормотала: — Не скучайте. Ещё увидимся. Зверь недоумевающе проводил взглядом Екатерину до дверей и остановился на пороге, выглядывая в открытую дверь. — Тебе туда нельзя, — Тихомирова покачала головой, и, закинув за плечо рюкзак, прикрыла дверь перед самым носом любопытной бестии. Загорался рассвет, поливая красным золотом верхушки деревьев и дома. Куда уходила эта девушка? И зачем оставляла в пустой квартире человека, которого так любила? Судьба покатала лапкой лежащие около доски фигуры и махнула кошачьим хвостом. Загадочно улыбнулась в усы — не поймёшь, грустно или радостно, — и подцепила когтями одну из пешек, бросая на доску и подталкивая её носом к королеве. Только ей одной было известно, к чему это всё должно было привести.